Поезда туда не идут

19

Прошла неделя, наступила вторая. Ни Пивоваров, ни Ильяс не показывались. Против ожидания, дни проходили быстрее, чем полагал Кондрашов. Вставал на рассвете, провожал самосвалы, шел к реке, мылся по пояс. Поднимались бетонщики, бульдозеристы. Кипятили чай, завтракали, отправлялись на створ. К этому времени подвозили бетон, начиналась работа.

Вторую неделю колхоз отдавал участку весь бетон. Левый блок створа рос на глазах. Еще неделя, думал Кондрашов, и работы будут окончены. Начнется заливка правого блока, почти на месяц раньше срока. Он уже наметил, как лучше подступиться к правой стороне: подходить машинам не через брод, по бугру мимо двух впадин, мимо старого городища и курганов, как запроектировано изыскателями, а поставить из столбов треноги, уложить поперечину, сделать из бревен настил, подавать бетон прямо с левой стороны, через левый блок. Эту мысль подсказал шофер самосвала Еремин, Кондрашову оставалось лишь высчитать нагрузку, крепление треног и помоста.

— Но плата, — сразу же поставил условие Еремин, — будет как через брод. Только так.

— Какой от этого интерес шоферам?

— Заработок, — просто пояснил Еремин. — Как теперь возим, сорок два километра рейс в один конец. А через брод — сорок девять. Прибавить к тому, что по косогору дороги торной нет, и опасность прибавить, дак те семь километров пойдут в двойной оплате. И выйдет не сорок два, а пятьдесят шесть! За бездорожье и опасность всегда двойная оплата, по закону. В горах даже тройная бывает.

— Посмотрю, — Кондрашов не стал обещать.

Сообразительность шофера ему понравилась. Залить бетон с этой стороны было выгодно во многих отношениях: сократится срок работ, меньше бить машины, а главное, залив пойдет от рамы шлюза. В середине июля начнет таять снег в горах, вода в Елесе поднимется, брод закроется, работы дней на десять-пятнадцать могут приостановиться. Это предусмотрено в проекте. Тогда шоферам платить гарантированный заработок, за безделье. А таким порядком, как предложил Еремин, к летнему паводку можно с блоком полностью управиться, избежать простоя.

— Давно на машине? — поинтересовался Кондрашов.

— Сызмальства, — сказал Еремин. — Лет так двадцать пять, а то и больше чуток.

— Класс первый?

— Третий.

— Как это так? За столько лет хотя бы до второго дошел!

— Был второй. И первый был.

— Значит, авария подвела?

— Была авария, — поддакнул Еремин, но рассказывать ничего не стал.

Двое они, Папин и Еремин, раньше других обратили на себя внимание Кондрашова. Папин сам подошел. Сам назвался, завел разговор. Еремин ничем не заявил о себе. Жил в палатке один. Каждый вечер, вывалив бетон, мыл машину, любовно протирал мотор, смазывал что-нибудь или садился на подножку и сидел, словно ему было необходимо постоянное общение с самосвалом, как с живым существом. Откуда он, есть ли семья, как попал сюда, — этого никто не знал. Известно было, что не пьющий, не курящий. Любит деньги. Зарабатывает в месяц по сто пятьдесят, иногда до двухсот рублей. Раз в месяц уезжает куда-то, через сутки появляется. Его машина ни одного дня не стояла в ремонте, хотя получил ее не новую, изрядно потрепал на степных рейсах. В отличие от Папина, Еремин постоянно ходил в старой замасленной спецовке и темной рубашке, которую сам стирал по субботам. С первого взгляда Еремин был похож на Харитонова: плотным телом, мясистым лицом, неторопливостью в движениях и в разговоре. Только глаза другие — настороженные, иногда сердитые.

Эти первые десять дней Кондрашов чувствовал себя довольно неопределенно. Людей знал мало, в районе и в колхозе не был. Люди здоровались с ним, слушались, когда он велел делать что-то не так, а по-другому. Но видел, что, не будь его здесь, дела шли бы точно так же, как они шли и при нем. Шоферы сами ездили за бетоном, бульдозеры и скреперы снимали и перемещали грунт, когда понадобилось ставить арматуру, появилось еще четверо рабочих, совсем не знакомых. Если б он проспал утром, ничего бы не изменилось. Если б сутки не выходил из вагончика, тоже все шло бы своим чередом. Действительно, спокойное место, приходили на память слова бывшего начальника участка. И если ни с кем не спорить, не ругаться, не требовать изменения ритма, чего-то нового, что могло бы оживить, ускорить стройку, можно провести лето почти как на даче, получать премиальные, числиться на хорошем счету в тресте.

Но на одиннадцатый день покой был нарушен. Громыхая пустым кузовом, слишком рано вернулся Папин. Остановил машину, вылез из кабины, вытер руки тряпкой и, как-то наигранно, как бы довольный случившимся, сказал:

— Переходим на гарантированную оплату.

— Что случилось? — тревожно спросил Кондрашов.

— Нет бетона.

— Завод остановился?

— Посевная кончилась. Теперь до сенокоса перерыв, дней на двадцать пять. Может, и до уборочной.

Кондрашов посмотрел в сторону шоссе. Увидел на дороге самосвалы, гуськом друг за другом. Обернулся к Папину, почти крикнул:

— Заводи, поедем в колхоз!

Вскочил на подножку, дернул дверцу, сел. Еще пять дней, даже четыре дня, и левый блок створа был бы полностью закончен. А там сам по себе перерыв, пока будет сооружаться подъезд к правой стороне, ставиться опалубка, арматура. Отправил пустые машины, вот негодяй этот председатель!

Папин видел, что Кондрашов побледнел, руки его крепко вцепились в поручень, истолковал это как страх за вынужденный простой машин. Но это был не страх. Кондрашов еще сам не понимал, что в нем проснулись, закипели прежние сила и решимость, упрямство, все то в характере, что вот уже полгода мало напоминало о себе, было вытравлено катастрофой в строительном управлении. Старая цепкость, напористость, когда план оказывался под угрозой срыва. Он впервые за долгие месяцы почувствовал себя не просто старшим должностным лицом, но ответственным за план, за машины, за людей, за этот кусок степи, который ему доверено и поручено сделать другим. И ответственным не только перед Пивоваровым и трестом, но перед всеми людьми, которые знают и не знают, что тут командует Кондрашов, но которые читали, слышали, что на Елесе строится новый рисоводческий совхоз, записанный в плане пятилетки области, в плане республики и страны. Он должен быть, этот совхоз, во что бы то ни стало, иначе зачем составлять планы, думать о будущем!

Встречные пустые самосвалы уже подходили. Кондрашов велел притормозить, выскочил, подождал идущего первым Еремина, сказал, чтобы все разворачивались и шли в колхоз.

На шоссе Папин дал полный газ. Самосвал гремел, подпрыгивал, подминая под себя ленту асфальта. Двадцать пять километров проскочил минут за пятнадцать. У столбика с табличкой «Колхоз Интернационал» свернули вправо. Скоро подъехали к правлению — массивному светлому дому с палисадником. У газика Кондрашов увидел толстяка в шляпе и в шелковой рубашке, расшитой на груди цветным узором. Папин сказал, что это председатель.

Познакомились сдержанно. Кондрашов назвал себя, тот сказал в ответ: «Степан Платонович». Подал пухлую, но твердую руку.

— Мои машины вернулись без бетона, — сказал Кондрашов. — Мы заканчиваем блок створа, самое напряженное время.

Он помнил слова бывшего начальника участка: «Съезди в колхоз, найди общий язык с председателем, и бетоном будешь обеспечен». Но что-то не похоже было, что все удастся решить скоро и просто. На широком морковного цвета лице Степана Платоновича появилась хитрая улыбка. Мягко, с пониманием проговорил.

— Завидки берут, когда у других дела на мази! А я вот бьюсь, что рыба об лед: и овощехранилище надо завершать, и ферма не достроена, детсад задумали круглогодичный. Под конюшни фундамент подводим. Свинарник расширяем. — Почесал за ухом, оценивая сказанное: — Перевожу бетонный завод на круглосуточную работу. Вынужден! Себе бетона не хватает, а еще и вам надо давать, район приезжает, райисполком звонит. Не наберешься на всех!

Кондрашов ждал. Пусть Степан Платонович сам скажет, как думает поступать.

Председатель еще пожаловался на заботы, сказал шоферу, что их уже где-то ждут, пора ехать, протянул Кондрашову руку, прощаясь. Это было так неожиданно, что Кондрашов тоже чуть не пожал его руку:

— Но мне нужен бетон!

— А-а-а, понятно, — кивнул председатель. — Будет. — И еще подтвердил. — Будет. Чего же ему не быть! — и шагнул к машине.

— Сегодня нужен, сейчас вот! — остановил его Кондрашов.

— Всем нужен, — согласился председатель.

— Мы заканчиваем блок, его нельзя тянуть с заливом.

— Понятно.

— Работы дней на пять осталось.

— Понятно.

— Так что же, можно брать?

— Бетон? Отчего же нельзя, можно. Через две недели.

Высокий мужчина с узкой лысиной, пропаханной ото лба к затылку — видно, колхозный бухгалтер, — сбежал с крыльца, сунул председателю бумагу. Показал пальцем на место внизу. Председатель вынул из кармана авторучку, положил бумагу на крыло газика, расписался.

— Так вот, — обернулся к Кондрашову, — через две недели! Будем сено косить, а вы свою плотину стройте. — Поставил ногу на подножку машины: — Приезжайте, всегда рад вас видеть.

— Но у меня машины, люди простаивают! — Кондрашов положил руку на дверку — мне сейчас нужен бетон. Я не могу вернуться пустой!

— Ладно, — отмахнулся председатель, — приезжай через неделю. Дам в ущерб себе. Всегда так вот, живой кусок отрываешь.

Сядет сейчас и уедет, карауль его потом, когда вернется. Он словно смеялся над Кондрашовым, торговался, когда ему выгоднее давать бетон. Что, стройка стоит? Ничего, потерпит! Не волк, в лес не убежит. Машины простоят? Так не по вине же начальника участка! Составить акт, что не было бетона.

— Слухай, — как бы вспомнив вдруг что-то, председатель опустил ногу с подножки, — говоришь, машины будут стоять? Ты дай мне пяток самосвалов на неделю. Шоферам сам уплачу, не в ущерб тебе. А?

— Нет, самосвалы я давать не могу, — возразил Кондрашов, понимая, что теряет единственную возможность установить с председателем «деловые» отношения, найти общий язык, как советовал бывший начальник участка.

— Так, не можешь, — словно в раздумье проговорил председатель. — Оно правильно, техника государственная, понятно. Что ж, на том спасибо. Приезжай недели через две, потолкуем.

Он смеялся, чувствуя свое превосходство над Кондрашовым: хочет — даст бетон, не захочет — не даст. Может дать сегодня, может протянуть и месяц. Карьер колхозный, на бетонном заводе работают колхозники, завод стоит тоже на колхозной земле.

— Вы отлично понимаете, — злясь, сказал Кондрашов, — что срываете план стройки. И все же…

— Это я срываю? — с наигранным удивлением переспросил председатель. — Ты начальник на своей плотине, голова всему, а я срываю план! Видали такого? Не-ет, уволь, твои шишки мне ни к чему, получай их сам! У меня своих забот много. Ну, бывай, и так я задержался с тобой, — не подавая руки, трудно втиснул себя в газик.

— Ну что ж, — готовый выругаться, плюнуть вслед машине, проговорил Кондрашов. — Вот и познакомились, нашли общий язык!..

Не слушая, председатель громко хлопнул дверкой, отгородился от Кондрашова. Зарычал мотор. Машина тронулась, но тут же остановилась. Председатель решил окончательно уничтожить нового начальника участка. Высунул голову:

— Пойдешь жаловаться? Иди прямо к первому секретарю, к товарищу Жандарбекову. Скажи, я послал. Скажи, машины у тебя просил…

Газик дернулся, пошел, и последние слова председателя Кондрашов не расслышал.

Он стоял как оплеванный, на виду у всех, на виду у своих шоферов. У длинновязого бухгалтера колхоза, который, не скрывая, потешался над беспомощностью Кондрашова. Уехать и никогда больше не показываться? Если бы это было возможно! Через неделю опять придется «выбивать» бетон, иначе он до осени не управится со створом, если рассорится с председателем.

Самосвал грохотал пустым кузовом. Выехав на шоссе, Папин сказал:

— Надо было дать ему машины, старый начальник всегда давал.

Кондрашов не ответил.

— Платит он шоферам толково, в два раза больше, чем на участке.

Первое, что пришло в голову, поехать в трест. Рассказать обстановку, попросить немедля перевезти свой бетонный завод, установить, плюнуть на колхоз, на самоуверенного Степана Платоновича. Делать бетона столько, сколь потребуется. За месяц завод поставить. Будет разрыв в плане работ, но его можно потом наверстать. Собственный завод! — название громкое, в самом же деле две спаренные бетономешалки, эстакада, насос для подачи воды. Поставить столбы с распорами, поднять бетономешалки, чтобы снизу могли под ковш подъезжать машины. Или проще: пробить бульдозером траншею для подъезда машин, а бетономешалки ставить на уровне земли.

Месяц, не меньше, уйдет! А блок надо заканчивать сейчас, сегодня! Чем поможет трест? Надо в райком ехать, рассказать, попросить помочь взять в колхозе кубометров сто пятьдесят бетона. Выполнить план мая. И строить завод. За десять дней уложено триста шестьдесят кубов… Стой, стой: план мая уже выполнен! Да, примерно, на сто три процента! Но дело не в этом, блок надо кончить. И раз навсегда определить отношения с колхозом, ведь цемент он получает по фондам треста.

Тронул за руку Папина. Попросил:

— Останови машину. Скажи всем шоферам, чтобы ехали на участок. А мы с тобою проскочим до райцентра.

— В райком партии?

— Да.

— Как председатель советовал, — нарочито пояснил Папин.

Кондрашов промолчал.

— Хитер мужик! — усмехнулся Папин. — Сам послал жаловаться на себя! Ему что: хозяин передового колхоза, член райкома партии, депутат областного совета. За передовым опытом к нему из других колхозов ездят. В уважении человек.

И зазнался, подумал Кондрашов, пуп земли в районном масштабе.

У райкома стояла зеленая «Волга». В палисаднике бродили куры, разгребая цветы. Темный коридор одноэтажного здания расходился влево и вправо, в обоих концах упираясь в застекленные перегородки. Кондрашов нашел кабинет первого секретаря по табличке у двери правой перегородки: «Приемная». Там было пусто. Единственная дверь, обитая коричневым дерматином, вела в кабинет. Кондрашов открыл дверь, увидел ряды стульев, стол, человека, склонившегося над бумагами. Спросил, можно ли войти. Человек поднял голову, встал, вышел навстречу.

— Кажется, Кондрашов?

— Да.

— Здравствуйте, — подал руку. — Наконец решили побывать в райкоме! А я ждал вас раньше! Слышал, новый начальник участка прибыл, думал, зайдете.

Секретарь был молод, лет тридцати. И упрям, как заключил Кондрашов по твердому складу лица, с заметно выступающими скулами, жестко лежащими черными волосами. Казах. Вероятно, северянин, лицо его было не столь смуглым, как у южан. Говорил спокойно.

— Значит, новый руководитель участка, — сказал, рассматривая Кондрашова. — Как вас по отцу?

Кондрашов ответил.

— Коммунист?

— Беспартийный.

— И не были в партии?

— Исключен осенью прошлого года, — насторожился Кондрашов.

— Извините, — замялся секретарь райкома, — я вас совсем не знаю, потому и спрашиваю. Вроде анкетных данных. Вы инженер?

— Да.

— Садитесь, пожалуйста. Я тоже собирался поехать к вам, да все не удавалось. Осваиваем новые земли, посевную только закончили. Район новый, недавно образован. Так как у вас дела на участке? — за стол не пошел, сел рядом.

Кондрашов рассказал, что успел только оглядеться, разобраться в проекте, десять дней — срок малый. Подумал: сразу сказать о бетоне, выдать себя, что приехал жаловаться на председателя колхоза, или после? Решил — немного погодя. Стал говорить о технике, сколько машин, сколько из них не работает, о сроках стройки, об общем количестве работ. Жандарбеков слушал внимательно. Вошел высокий казах, поздоровался, сел. Кондрашов сказал о створе и уже намеревался объяснить причину приезда, как Жандарбеков перебил:

— Вы уверены, что новый совхоз будет сдан в срок?

Кондрашов не успел осмыслить, к чему вопрос, как на него лучше ответить, и сказал, что думал:

— Нет.

— И я не уверен, — согласился Жандарбеков. — И товарищ Есенгалиев. — Поднялся: — Извините, я вас не познакомил: Мухамеджан Есенгалиев, председатель райисполкома. А почему вы не уверены, что работы могут быть выполнены в срок?

Кондрашов сказал, что слишком малы объемы этого года. Много перенесено на будущее. В следующем году жилья еще не будет, рабочих размещать негде. Нет и базы для машин, дороги к совхозу, линии для подачи электроэнергии, многого другого, что понадобится сразу же, как только появятся люди. Говоря, Кондрашов подводил секретаря райкома к главному, что привело его сюда. И к месту рассказал о своей первой встрече с председателем колхоза. Работ на левом блоке осталось на три-пять дней, делать двухнедельный разрыв, искусственно сушить бетон, на который должна лечь последняя плита — это преступление.

— Значит, три вопроса привели вас в райком, — подытожил сказанное Жандарбеков. — Первый вопрос — неудовлетворенность сроками работ. Второй — поведение председателя колхоза. Надежда на помощь с нашей стороны. И третий — возможно быстрейшее строительство собственного бетонного завода.

— О собственном заводе я не говорил, — заметил Кондрашов, — но это подразумевается само собою.

— Надо строить. И как можно скорее. Это в ваших интересах.

Кондрашов согласился.

— Полагаю так, — сказал Жандарбеков, — первый вопрос наиболее серьезный, говорить о нем следует основательно. Не сейчас. Соберемся специально, потолкуем. Посмотрите сами, товарищ Кондрашов, что находите возможным посоветовать. Мы выскажем свои соображения. Так, пожалуй, товарищ Есенгалиев? По второму вопросу обещаю поговорить со Степаном Платоновичем. Сегодня же. В три часа у нас совещание. Майский план стройки срывать нельзя.

Встал, прошел к столу:

— А строительство завода, прежде всего, в ваших интересах. Свяжитесь с трестом, поставьте вопрос, как говорится, ребром, убедите руководство. Где вы полагали бы его поставить?

— Я еще не думал об этом, — схитрил Кондрашов, зная, что район хотел бы иметь завод вблизи райцентра.

В дверь кто-то заглянул, осторожно прикрыл.

— Подумайте, — сказал Жандарбеков. — Посоветуемся. И не откладывайте, заходите. Если мы встретимся через неделю, устраивает вас?

— Пожалуй, да. Я сумею побывать в тресте.

Получилось так, что сроки работ оказались главными, хотя Кондрашов не собирался говорить о них. Даже пожалел, что пообещал через неделю приехать в райком. Если в тресте узнают, будут недовольны. И Пивоваров, и Ильяс понимают, что сроки по строительству Елесского совхоза растянуты, но на то у треста есть свои соображения. Если о совхозе думать серьезно, многое надо делать именно сейчас. Судя по разговору с Жандарбековым, райком сам намерен подтолкнуть темпы стройки, только не знает, с какой стороны начать.

На участке к Кондрашову подошел Еремин:

— Дадут бетон?

— Не знаю.

— Может, в город разрешите съездить, пока то да се?

— Подождем до завтра. Занимайтесь профилактикой.

Утром Кондрашов поставил шоферов на устройство опор под помост. Так и так время идет, когда-то подъезд к правому берегу делать придется. Вместе со всеми катал столбы к берегу, опускал на опалубку правого блока, там автокран поднимал их, держал, пока опалубщики сшивали досками, крепили скобами.

Опорная плита фундамента створа была залита осенью прошлого года, столбы вставали прочно, не угрожая осесть под самосвалами. Но при всем энтузиазме работа шла медленно. К вечеру удалось установить лишь одну опору. Усталые, люди собрались ужинать вместе. Еремин вскипятил ведро чаю, у кого оказались консервы, у кого печенье, колбаса, сахар — все выложили на газеты, разостланные на траве у палатки. Пригласили Кондрашова.

— Неплохо бы сейчас по сто граммов, после труда праведного, — сказал кто-то из бетонщиков.

Молодой рыжий шофер немедленно вызвался привезти литр водки. Кондрашов стал было отговаривать, потом согласился, подумав про себя: за десять дней ни одного не видел пьяным. К тому же день, несмотря на простой машин, прошел хорошо.

Водка была доставлена минут через пятнадцать, словно у рыжего шофера в районе содержался свой склад или подвал, где можно было брать без задержки.

Еремин пить отказался.

— Религиозный, что ли? — спросил рыжий шофер.

— Зарок, братцы, — ответил Еремин.

Выпили, застучали ложками о банки с консервами. Но тишина не удержалась долго. Папин сказал:

— Ушицы бы сейчас! При реке живем.

Сразу в ответ:

— Дельные слова!

— Руками не словишь!

— У моего братана такая сеть…

Алимбаев, которого старый начальник назвал в числе передовых рабочих, посоветовал:

— Кухарку надо… особо чтоб держать. Кончил работу — садись ешь. То как дикари живем.

— Одну на всех? — спросил кто-то с ухмылкой.

И Еремин, деловито:

— Это верно, чтобы кухарку! Консервы в рот не лезут.

— Водочкой смачивай!

— По два рубля с носа — и зарплата кухарке в месяц. А, товарищ начальник? — посмотрел Еремин.

Кондрашов поддержал: надо кухарку. На сухомятку жить плохо. А будет жара, люди станут больше уставать, когда самим готовить? Можно было бы артельно баранов покупать.

— А меня рыбаком при участке! — сказал круглолицый бетонщик. — Во обеспечу! — провел ладонью по горлу.

Рыжий шофер попросил посуду. Разлил остаток водки. Пришлось по глотку на каждого, не больше. Поднял кружку:

— Все, поехали! Следующий раз пьем, когда второй блок зальем. Положено обмыть. Был бы бетон…

Кондрашов сказал для Еремина, поскольку тот сидел рядом. Но услышали все:

— Свой нужен завод.

— Точно! — выкрикнул второй бетонщик.

— А что? Правильно, — согласился Еремин. — Тогда бы мы развернулись, хоть день и ночь работай. И блок правый и дамбу — все разом!

— Эх, если б свой! — радостно протянул рыжий шофер.

Крупные теплые звезды отдыхали на темном бархате неба. Люди разошлись по палаткам. Тишина ночи баюкала степь. Кондрашов сидел на крыльце вагончика, курил. Думал. На председателя все сегодня злы. Удастся ли секретарю райкома уломать этого хозяйчика?.. Завод нужен позарез! Надо доказать в тресте… А ночь какая дивная! Никогда он не видел такой ночи. Только здесь она настоящая, не затянутая дымом заводов, не вспугнутая шумом людей и машин. Сто шагов в сторону — и нет ни неба, ни земли, только ночь. И звезды. Провел рукой по подбородку: не бритый. Так и в райком ездил! Плохо. Да не собирался ведь… «Коммунист?» — вспомнил Жандарбекова. «Беспартийный», — ответил ему Кондрашов. Как это так: инженер, уже не юноша, начальник участка и беспартийный! Но расспрашивать не стал. Собственно, это он узнает и без расспросов, стоит позвонить в обком партии, поинтересоваться. А когда узнает, попросит прислать коммуниста?

Отмахнулся от дум: ладно, будет видно, как оно повернется. Бетон нужен сейчас, бетон! И коммунисту и беспартийному, кто бы ни был начальником участка.

Утром снова все вышли на створ. Вчерашний день помог, был опыт, вторую опору соорудили до обеда. Положили на опоры четыре столба — любой груз выдержит! Можно бы делать настил, если бы левый блок был залит полностью. Опять вспомнили председателя, совсем не ласково, Снова речь на перекуре зашла о своем заводе.

В обед на дороге показалась машина. Кто мог пожаловать? Оказалось, приехал бухгалтер колхоза. Вылез, поздоровался. Попросил показать блок. Прошел вдоль берега. Сказал:

— Шлите транспорт за бетоном.

— Сейчас? — удивился Кондрашов.

— Хоть и сейчас. Срок — двое суток, потом самим будет нужен.

Шоферы побежали к машинам.

— И вот что, — сказал бухгалтер, — у нас были ваши хвонды на цемент. Теперь все, конец. Хвонды считайте аннулированными. Областная торговая база продает цемент в неограниченном количестве кому угодно. Потому мы с вами можем разорвать отношения. Не будет в колхозе потребности на бетон — берите, будет — просим извинить и не сердиться.

Не знал Кондрашов, что мог брать не сто пятьдесят, а двести, триста кубометров, сколько понадобилось бы на второй блок. Жандарбеков умел уговорить любого руководителя. Не зря председатель «Интернационала» послал на участок бухгалтера посмотреть, действительно ли бетон нужен именно сейчас, сегодня и завтра, а не через неделю, и сколь его надобно для участка.

Самосвалы ушли тотчас, дымя пылью по проселочной дороге. Настроение у Кондрашова поднялось. Теперь надо ехать в трест.

Он окинул глазами степь, улыбнулся и пошел к бетонщикам.