Поезда туда не идут

27

— Ну, товарищи, поздравляю! Поздравляю, товарищ Кондрашов, — заместитель министра пожал ему руку. — И вас, товарищ Пивоваров… товарищ Жандарбеков, товарищ…

Они столпились после бюро в коридоре обкома партии, как только вышли из зала заседаний, каждый по-своему под впечатлением разговора о будущем Елеса. Кондрашову не верилось, что все решено и теперь никто не станет чинить препятствий, лишь работай, успевай поворачиваться! Жандарбеков был доволен, это безошибочно угадывалось по его липу. Заведующий отделом строительства обкома партии, пожалуй, считал, что сегодня произошло нечто более важное, чем само строительство Елеса: он долго тряс руку заместителя министра. Только Пивоваров не выражал ни радости, ни печали. Принимая приветствия, коротко кивал: да, конечно, я тоже доволен, но какие обязательства! Вместо шести лет построить за четыре года! Был бы он один у треста, этот Елес, а то ведь несколько участков, каждому подскажи, каждому помоги, дай указания, проконтролируй!..

— Давайте, товарищи, пообедаем, — предложил заместитель министра, — и, как вы предлагаете, Кузьма Иванович, проведем еще одно совещание, заключительное. Надо настроить коллектив треста на повседневное внимание и оперативную помощь Елесскому участку. Совещание по ликвидации совещаний. Пора от разговоров переходить к делу!

За столик в столовой обкома с Кондрашовым сели Ильяс и Мухамеджан Есенгалиев, председатель райисполкома. Не зная об отношениях Кондрашова и Ильяса, Есенгалиев заговорил о Пивоварове:

— Ты на своего начальника не особенно надейся, Владимир Борисович. Пока еще будут сыры чернила на решении обкома, он, конечно, никуда не денется, станет помогать. Но вообще человек тугой. Я его лет семь знаю. Видел, как он сегодня повернул дело?

— Важно, что решение принято, — ответил Кондрашов стараясь уйти от разговора о Пивоварове.

«Видел, как он повернул сегодня дело?» — сказал председатель райисполкома о Пивоварове. Да, Кондрашов видел, И поначалу не мог понять, что к чему.

Думалось, что либо будет зачитана записка райкома партии, либо первым выступит Жандарбеков, ведь причина разговора на бюро обкома — медленное строительство совхоза и надобность изменения гидротехнической части проекта. Следовательно, претензии района к тресту. С юридической точки: район — истец, трест — ответчик. Исходя из этого, трест, в частности, Пивоваров, должен был объяснить причину столь медленного ведения работ, бюро же должно было рассмотреть состояние дел и решить, коим образом можно дело ускорить. Возможно, указало бы Пивоварову на медлительность, потребовало бы большего внимания к участку, обязало бы принять определенные меры.

Но получилось наоборот. Первое слово было представлено Пивоварову. Понимая, что доказывать невозможность сокращения сроков и доработки проекта бессмысленно, Пивоваров выступил сторонником предложений райкома, чем немало удивил и Кондрашова и Жандарбекова.

— Ты когда собираешься на участок? — спросил Ильяс.

— Наверно, завтра поеду, — ответил Кондрашов.

— Жена-то как, здорова? Не думает переезжать в район?

— Идет в свою школу, — неохотно ответил Кондрашов.

Выкрутился, ничего не скажешь, снова подумал о Пивоварове. Так выступил, что после него и говорить нечего было. Даже Кондрашова похвалил. Сказал: «Мы поставили на участок опытного инженера. За время его работы участок из месяца в месяц перевыполняет планы в полтора-два раза». Пожалуй, теперь разговор о переводе в трест прекратится.

Допивая кофе, Кондрашов посмотрел на женщин за столиком в углу, и рука со стаканом невольно опустилась: неужели Саша?

Женщина сидела спиной, он не видел ее лица. Но такие же темные волосы, укладка, желтее платье с коричневатыми цветами.

Женщина обернулась — не Саша. Совсем другое лицо. Утром тоже показалось, что он видел Сашу, и ошибся. И понял, что и утром и сейчас думал о ней, подсознательно.

Надо сегодня поговорить с ней. До зимы ему с участка уходить нельзя. Не следует. Это каких-то четыре месяца. Рассказать о всех передрягах, о бюро обкома, объяснить, почему он не идет в трест. Собственно, сейчас его не переведут, если б и захотел. Может быть, отправить жену с дочерью в дом отдыха? Или свозить на участок, пусть посмотрят, как он живет.

Он думал о жене и на совещании в тресте. В кино бы сегодня сходить вместе, а на участок поедет завтра. Утром, пораньше. И так редко бывает дома, тем более этот раз они встретились, словно совсем чужие.

Потом думы перебил заместитель министра. Выступал он сердито и резко. Сказал то, от чего Пивоварову удалось уйти на бюро обкома: трест плохо занимался Елесским участком и не его заслуга — не Пивоварова и Кошубаева, в частности, — что выяснена надобность изменения проекта, сокращены сроки ввода совхоза в эксплуатацию. Коллектив участка проявил инициативу, лично сам инженер Кондрашов, которого поддержал райком партии. И надо было разобраться, подумать, помочь елесцам. Вместо того трест решил избавиться от Кондрашова. Это не партийное поведение Пивоварова и Кошубаева. В особом порядке заместитель министра пообещал сам контролировать работу в Елесе. За отличные показатели выполнения плана в мае, июне и июле министерство выделяет для премирования рабочих участка две с половиной тысячи рублей. Приказ будет подписан сегодня. Надо немедленно перебросить в Елес все материалы и машины, помеченные в списке. Заместитель министра надеется, что коллектив строителей Елеса с честью справится с задачей, возложенной на них решением бюро обкома.

Пришлось говорить и Кондрашову. Он не ругал трест, не вспоминал прошлое. Надо работать. Срок — четыре года, он считает вполне достаточным, чтобы подготовить к сдаче весь комплекс.

— Не четыре года, а четыре с половиной, — поправил Пивоваров. — Так записано наше обязательство в решении обкома.

— Я — за четыре года, — упрямо повторил Кондрашов.

— Дай бог, — кивнул Ильяс.

Эти две брошенные фразы дали понять, что Кондрашову еще не раз придется поспорить и с Пивоваровым и с Ильясом.

До конца дня ему не удалось вырваться домой. Был в бухгалтерии, в плановом, в производственном отделах, вызывал Пивоваров. Дважды он звонил домой, но никто не отвечал.

В последние минуты, когда все было решено и согласовано и Кондрашов собирался уходить, его разыскал Ильяс.

— Доволен, в целом?

— Пока лишь все на бумаге, — усмехнулся Кондрашов.

— А ты злой! — воскликнул Ильяс. — Не отлучайся далеко, поедем в аэропорт провожать Алексея Алексеевича.

— Я пойду домой.

— Ни в коем разе! Команда свыше.

— Я обещал жене пойти в кино, понимаешь?

Пивоваров уже выходил из кабинета вместе с заместителем министра. Увидел Кондрашова и Ильяса, сказал:

— Ну, по коням!

— Да вот он упрямится! — ответил Ильяс.

— Он у нас гордый мужик, — дружелюбно рассмеялся Пивоваров. — А вообще побольше бы нам иметь Кондрашовых! Ругаться не люблю, но поспорить из-за дела полезно. Садитесь в мою машину, мы с Алексеем Алексеевичем поедем на обкомовской.

Пока проводили, доехали назад, пока Кондрашов дошел до дому, часовая стрелка пошла на одиннадцатый час.

— Я тебе несколько раз звонила, — встретила его Саша.

— Понимаешь, провожали заместителя министра.

— Без тебя не могли обойтись, да?

— Могли, думаю, но…

Конечно, в кино идти поздно. Днем так хотелось поговорить с женой, но теперь не знал, с чего начать. Саша сама выручила. Спросила:

— Так что с работой в тресте?

— Пока ничего не получается, — ответил он.

— Не берут?

— Отчего же? Несколько раз уже говорили.

— Значит, сам не идешь?

— Нет, другое. Сегодня было бюро обкома партии… мне сейчас не следует уходить с участка. Надо поработать.

— Не понимаю, при чем обком партии?

Пришлось кое-что рассказать ей. Но говорил он не совсем связно, перескакивая с одного на другое, и Саша заключила, что у него что-то не ладится.

— Ты бы приехала ко мне, посмотрела, — предложил он, чтобы не говорить ни о тресте, ни о делах на участке.

— Приеду, — пообещала она.

— Там у нас сейчас ведутся раскопки старых захоронений. Дама командует, кандидат наук.

— Ты помогаешь ей? — он не уловил в ее голосе легкой издевки.

— Да, курганы на территории стройки.

Вспомнив вчерашний разговор, спросил:

— Ну… как ты?

— Что?

— Уехал Макарьев?

— Откуда мне знать? — голос опять выдал ее настороженность, но он не заметил. — Может, и уехал.

— Да, в самом деле, — согласился Кондрашов.

— Не пора ли, Володя, спать? Завтра вставать на рассвете…

— Я в субботу постараюсь приехать. И два дня буду дома. Знаешь, устаю, с утра до ночи как проклятый… и жара дикая…

Разговора не получилось. И нужен ли он? — подумал Кондрашов. Еще жена подумает, что он стал ревнивым. Дело в совести.

В августе степь совсем омертвела. Солнце иссушило землю, ветры выдули запахи трав, голод угнал птиц в другие края, на поймы и в тугаи Сыр-Дарьи. Только черепахи шуршали в сухой траве, изредка неслышно проползали змеи. Даже сиреневые поселки по дороге к участку не выглядели так нарядно, как в мае, лежали задавленные зноем, пылью.

После дороги и участок показался вымершим. Ни души у палаток, ни шума машин, только куча пепла в стороне от стола, где по утрам и вечерам кипятили чай.

— Давай на дамбу, — сказал шоферу Кондрашов.

Но у створа попросил остановиться.

Вылез, после дороги нетвердо стал на землю.

Взошел на блок. Улыбнулся: затих Елес, наигрался. Вода совсем спала, словно русло опустилось вниз. Теперь до марта, до апреля, до весеннего паводка будет Елес послушным. Даст время половину дамбы доделать, шлюзы поставить. А потом пусть бунтует, сколь захочет! Собственно, бунтовать и не придется, вся вода пойдет на заполнение водохранилищ. Конец самодеятельности!

С блока увидел Кондрашов и бульдозеры и скреперы: над пятым пикетом тучей стояла пыль. К блоку подошла машина. Кондрашов прыгнул на подножку. Заглянул в открытое окно дверки:

— Здорово, Папин! Давай, давай, подъеду с тобой. Как дела?

— Как у негров в тропиках, — недовольно ответил Папин.

— На второй таскаете бетон?

— На третий пикет уже.

— Хорошо!.. Все здоровы? — радостнее настроение Кондрашова росло.

— А зачем болеть?

— Правильно! Ничего там еще не выкопали? — показал на курганы.

— Что-то нашли.

— Хорошо! Рассказывала Капитолина Михайловна, что нашли?

Самосвал сошел с утрамбованной дороги по дамбе, колеса на четверть погрузились в пыль. Папин что-то ответил, но Кондрашов не разобрал. Соскочил с подножки, пошел к рабочим. Папин развернул машину, подал назад, воздух тормозов поднял облако пыли. Окутанный этой пылью, Кондрашов прикрыл рот ладонью. Да это не спасло. Когда спустился по откосу к рабочим, белая рубашка стала серой.

Он снова был среди своих, на Елесе, он вернулся победителем, вернулся, неся Елесу новую жизнь, более напряженную и радостную, чем она была до сих пор. Разве не радуется конструктор, когда в его голове рождается замысел новой машины? Или художник, работающий над любимым полотном, или ювелир, создающий из металла живой цветок? Елесский совхоз тоже будет цветком среди степи!

— Здравствуйте, товарищи! — крикнул он, выходя из пыли.

— О-о-о! С приездом! — донеслось в ответ.

— Здравствуйте, Владимир Борисович!..

— Ребята, начальник вернулся!..

Папин стал вываливать бетон. Кондрашова окружили, засыпали вопросами:

— Как там город, на месте?

— Столичные? Давайте закурим!

— Что зимой, лапу сосать?

— Премии не предвидится, Владимир Борисович?..

Тут же и новость:

— Князя нашли! Может, и царя.

И наперебой, опережая друг друга:

— Просто диво! Раскопали его…

— Во всем вооружении…

— Саке наткнулся первым, сегодня вечером поднимать будем.

— Вас ждали, чтобы показать…

Кондрашов коротко ответил, что за прошлые месяцы все получат премию, зимой стройка не прекратится, а остальное расскажет вечером, после работы.

Подойдя к курганам, остановился. Развороченные машинами и лопатами, курганы лежали словно после недавнего тяжелого боя. Тонкий хлыст смерча ворошил обочь сухую траву, палило солнце, над водой в котловине кричали птицы.

— Владимир Борисович — донесся радостный голос Капитолины Михайловны. — Вы ли это? Идите скорее сюда!

Она выскочила из раскопанного второго могильника, счастливая, возбужденная. Схватила его руки:

— Не уволились? — это для нее было важнее всего.

— Нет, — рассмеялся Кондрашов.

— Какой же вы молодец!.. А у нас тут интереснейшие находки! Первый могильник оказался разграбленным. Да, да! Давно, где-то вскоре после захоронения. Сделан подкоп, и все украдено. Зато второй сохранился отличнейшим образом. Совершенно целый скелет воина, посуда, оружие, бараньи кости! Идемте, я покажу вам, — потащила к разрытой земле. — Представляете, это клад! Это бог знает что! Такое счастье бывает редко!.. Вот сюда забирайтесь, Владимир Борисович… так, осторожно… Смотрите! — и умолкла, стараясь не упустить, какое впечатление произведет на него раскопка.

Ему никогда не приходилось видеть работу археологов, потому смутно представлял, как может выглядеть старое захоронение. То, что он увидел, было удивительным. Археологи раскопали яму, убрали всю землю, и на глубине метра в два открылся подкоп, большая ниша, в которой свободно лежал скелет человека, во весь рост. Рядом с ним покоилась куча костей, у изголовья и в ногах какие-то предметы.

Был полдень, солнце стояло в зените, но в подкопе держались тень и прохлада. Сколько веков пролежал этот воин, прислушиваясь к вою зимних ветров, к топоту боевых коней, к гортанным крикам караван-баши, к звону сабель, пока наступили мир и тишина? Что расскажет он о себе, о времени своем?

— Это… — он не нашел подходящих слов, чтобы сказать что-то.

— Да, великолепно! — подхватила Капитолина Михайловна. — Я очень рада, что вы понимаете, чувствуете это. Встреча эпох! Самодельные копья воина и мощные машины, строящие дамбу! Почти первобытные рисунки на кувшине и самолет в небе. Потрясающе! У меня вечное желание поднять людей прошлых времен, вдохнуть в них жизнь, показать, как шагнуло человечество!

— Они не скоро поняли бы это, — сказал Кондрашов.

— Вы правы. С ними пришлось бы возиться, как с детьми. Это захоронение для меня пока загадка. Покойный, судя по черепу, монголоидного происхождения. Но не монгол, в этом я уверена. Следовательно, и не узбек, не таджик или туркмен. Не перс. Кто же он? Скорее всего казах. Но казахи не доходили до этих мест, они кочевники с незапамятных времен, а захоронение тесно связано с городищем. Но бараньи кости в могильнике — обряд древнеказахский. И само захоронение в лежачем, а не в сидячем положении, тоже говорит в пользу казахов. Либо я ошибаюсь, полагая, что имею дело с древним казахским городищем, с куском совершенно не изведанной истории, либо я открою нечто такое, что даст возможность еще раз внести поправки в науку о прошлом.

— Вам всегда везло, — шутя заметил Кондрашов.

— Везение не только случайность, и меньше всего случайность. Это результат поиска. Постоянного поиска. Знаете, когда мы получили в институте найденные здесь предметы, нашли на карте это место, поинтересовались прошлым степи, то руководитель нашего отдела заявил, что это либо недоразумение, либо подделка. Не предметов, а места их находки. Понимаете, даже река появилась на карте не так уж давно, а о поселениях вообще не было речи!

— Если не было реки — допустим, что Елес пробил себе путь позднее, — то не могло быть и поселений, — возразил Кондрашов. — Люди не селятся в пустыне.

— А вы не думали о прошлом этих котловин! — показала на будущие водохранилища.

— Вероятно, результат землетрясения. Либо первое русло Елеса.

— Скорее, были бы бугры при землетрясении, но не низменности, тем более не впадины. Похоже, под нами хранятся большие запасы воды. В котловинах могли оказаться родники. Потому и поселились здесь люди, когда реки еще не было. Меня очень интересует спуск из цитадели именно в котловину, а не к Елесу. Это не случайность. Тот спуск, где вы в воскресенье копали, помните?

— Вы просто предполагаете. Но там место, действительно наводящее на размышления.

— Да, понадобится проверка, пока появятся доказательства. Но если там были родники, это существенно повлияет и на будущее ваше водохранилище, — заметила она.

— Что вы будете делать со всем этим? — показал на раскопки.

— Уже сфотографировали, сняли план расположения, теперь извлечем находки, осмотрим и подготовим к отправке. Завтра откроем третье захоронение. Потом четвертое. С городищем придется повозиться до сентября, не меньше. А нижние курганы оставим на следующий год.

— Как бы вам не помешали. Дамба теперь не пойдет на перешеек, а поведем ее от пятого пикета вот сюда, прямо на курганы, и туда вон, к тему бугру. Через месяц нам придется зарыть раскопки.

— Как же городище? — встревожилась Капитолина Михайловна. — Это редчайшее сооружение, которое, думаю, даст нам разгадку многих предположений.

Городищу дамба не грозила. Но с наполнением водохранилищ юго-восточная часть городища тоже окажется окружена водой. Года через два. Это устраивало Капитолину Михайловну.

Вечером Кондрашов рассказал о бюро обкома, об изменении сроков строительства совхоза и проекта водохранилищ. Новость встретили рабочие по-разному. Папин выступил с приветствием, чего Кондрашов никак не ожидал. Сказал, что такие темпы, как сейчас, были сто лет назад. Подумаешь, строительство: за год его можно осилить! Если бы Папин не стал говорить, Кондрашов не заметил бы, что он выпивши.

Бульдозеристы и скреперисты были рады, что дамба пойдет прямо, очень уж тяжел для машин поворот на перешеек. Бетонщики промолчали: прямо пойдет дамба или криво, бетон оттого не станет легче или тяжелее. Но Еремина новость заинтересовала кровно. Сначала спросил, меньше пойдет бетона в целом или больше? Оказалось, немного меньше. Это огорчило Еремина. Спросил: подойдут ли еще самосвалы? Подойдут. Еще спросил: а не получится ли, что заработки упадут? Это была основа его вопросов.

Папин ехидно спросил:

— За кубышку беспокоитесь, гражданин Еремин?

Тот промолчал. Ответил Алимбаев, миря:

— Деньги есть деньги…

— Так кто на хлеб, на одежду, — перебил его Папин, — а кто в чулок. В заначку! Хоть на край света поедет зашибить грошей.

— Ты же одинаково с ним зарабатываешь!

— А я не коплю! Получил — и в ход их. Понравилось что — беру! А он каждую копейку считает, — словно бес подмывал Папина обидеть Еремина. — Вот, — поднял ногу, показал новый дорогой туфель, — для танцев придуманы мастерами, а я в них бетон вожу!

— К марухе своей в них ездишь, — сказал кто-то.

Еремин косо взглянул: не будь здесь людей, он потолковал бы с Папиным по душам и, конечно, заткнул бы ему рот.

Кондрашов остановил их. Стал говорить о премии. Как делить? Работали летом все хорошо, работа была трудная, горячая.

— А что думать? — сказал Алимбаев. — Поровну на всех!

— Правильно! — поддержали его. — Без обиды!

— Только поровну!..

Снова перед сном сидел Кондрашов у вагончика с Капитолиной Михайловной. Слушал тишину ночи, смотрел на звезды, рассеянные по темному небу. День был жаркий, но с заходом солнца осторожно прокралась прохлада, и было приятно и радостно сидеть так вот, на шатком ящике, вдвоем, вдали от города, от шума, от треста, вдали от всего, что мешало думать.

Вышла луна. Степь озарилась слабым серебряным светом. Словно приподнялись, привстали палатки, дремлющие самосвалы. Огни райцентра стали видны слабее.

— Что дома? — спросила Капитолина Михайловна.

— Все здоровы, — просто ответил он, словно о погоде в городе.

— Почему вы не привезете жену? Показали бы ей, где живете.

— Я звал ее… ей не нравится степь.

— Но она не была здесь!

Помолчали. Кондрашов подумал: надо было привезти Сашу. На один день хоть. И, конечно, чтобы она увидела такую тихую серебряную ночь. Видела ли она такую ночь, и такую степь, и тишину, словно в первые дни сотворения мира, когда еще не было ничего, кроме степи, ночи и тишины? Нет, не видела. Спит сейчас в своей городской квартире, отгороженная от всего стенами, шторами окон…

Откуда было знать ему, что жена не спала? И была не дома, а у родных.

Она сидела, опустив голову, и на расспросы отца отвечала то слишком коротко, то излишне подробно.

— Когда уехал Макарьев? — спрашивал отец.

— Третьего дня, — отвечала Саша.

— А письмо когда пришло?

— Сегодня. Он прислал его из аэропорта. Приехал Владимир, я не смогла проводить Славу. Нанервничалась в тот день…

— Ничего он, Володька твой, не подозревает?

— Кажется, что-то знает. Но не говорит.

— Так как ты с Макарьевым условилась?

Она пожала плечами:

— Я ничего твердо не обещала. Квартира есть в Москве у друга, комната, на первое время. А там что-нибудь достанем.

Мать молчала. Сколько могла, она всегда заступалась за Кондрашова, хвалила его, но теперь отец и дочь были заодно, спорить с ними стало бессмысленно. «В меня Александра пошла», — часто говорил отец. И это было так. Характером, упрямством она была не в мать.

— Майку у нас оставь, — сказал отец, как о решенном.

— Нет, нет, — возразила Саша. — С собой возьму.

— Зря. Боишься, не присмотрим? Жила же она у нас!

— С собой возьму, — повторила Саша. — Без нее я с ума сойду. И Владимир может увезти ее, когда все узнает.

— Верно ты решила, — заключил отец. — Давно я тебе говорил, да все упрямилась. Славка куда против твоего строителя! Езжай, Александра. Что ни делается, все к лучшему.

Случись такое с кем-нибудь из подруг, Саша назвала бы ее сумасшедшей: бросать мужа, с которым прожила шесть лет, от которого растет дочь. Тем более муж любит ее. Хоть бы причина, предлог: пьянствовал муж, встречался с другой женщиной, плохо относился к семье, — ничего этого не было.

Но что делать, когда работа мужа, его положение — все не в радость! Вот был он, ночевал две ночи. Она не могла дождаться, когда уедет. И приехал так не вовремя! Ждешь — нет его, не ждешь — является. И ждала ли она его? Когда-то да. Каждый день. Но тогда он работал в городе.

«Макарьев тоже не всегда будет дома, — возражала она себе. — Он человек военный. У него совсем другая служба».

И отвечала:

«Знаю. Может, он будет уезжать на месяц, на два или больше».

«Тебе и его надоест ждать!»

«Нет, нет! Славку я буду ждать сколько угодно!..»

«Ты не подумала, что отнимаешь у дочери отца».

«Слава любит Майю, она привяжется к нему…»

«Но отца не заменит никто, даже самый любящий чужой человек. Пока дочь мала, она будет считать, что все в порядке вещей: был один отец, стал другой. Но дочь вырастет, и, хотела бы того или нет, она будет знать, что отец неродной. Да, Макарьев воспитает ее, выучит, сделает человеком, будет ласковым, внимательным к ней, но случится разговор, единственный, и то, что отец неродной, может стать трагедией».

«Но я всегда буду рядом с дочерью! — отвечала она. — Я сумею уберечь ее от неприятностей!»

И начинала думать о дороге. Как встретит ее Слава, где они будут жить. Там она сможет смело ходить с ним по улицам, спокойно смотреть людям в глаза. Расходятся же другие! Почему она не может снова обрести свою любовь?

— Делай как хочешь, — провожая Сашу, сказала мать. — Подумай еще, а я не одобряла и не одобряю.

Знал бы это Кондрашов, бросил бы все, поехал домой, остановил бы жену.

Но ничего он не знал. Он любил ее и верил ей.

Кондрашов даже недоумевал, слушая Еремина, когда тот, рассказывая о судимости, во многом обвинял жену.

Ильяс сказал: «Еремин из бывших уголовников». Но он внешне ничем не отличался от других рабочих. Такой же, как все. Кондрашов нашел случай вызвать Еремина на откровенный разговор. Купались вечером вместе, потом сидели на берегу, толковали о жизни.

— Уважаем мы вас, — сказал Еремин.

— За что? — спросил Кондрашов.

— Как сказать? — пожал плечами. — Этого и пояснить невозможно. За спокойствие, к примеру. Не кричите на людей. В делах разбираетесь, зря нас не гоняете, не требуете переделок каких. И вообще… Старый начальник тоже спокойный был, а разобраться — ни рыба ни мясо. На чемодане сидел. И мы, глядя на него, особого интереса не обозначали. Сзаранку подумывали, куда податься на зиму. Оно как? Человек без работы не может. Нам ведь не только рубль в кармане иметь, нам вера надобна, что завтра не кочевать куда-то, не ходить по отделам кадров. А вы так повернули дела, что кочевки и в мыслях нет. Разворот обозначился, на много вперед. Потому и настроение сменилось…

Это Кондрашов знал. Слушал Еремина, думал о своем. И неожиданно спросил:

— Савелий Иванович! За что вас судили?

Похоже, Еремин давно ждал этого вопроса. Не смутился, не сказал что-то вообще, стал говорить по порядку.

— За аварию, если учитывать как в приговоре обозначено. А в целом — за жизнь мою. Не складно шла она, криво. Тормоза слабы оказались.

Женился он в войну, в сорок втором. Не надо бы: знал, что скоро заберут в армию, да девчонка была по душе, привязать решил, чтобы ждала. Две недели побыл семейным и на фронт. Три года шофером, до самого Потсдама. Мечтал Берлин поглядеть, не удалось, ранение получил. Вернулся домой, опять за баранку. Слухи дошли, что Настя его погуливала, пока он воевал.

— Я и сам косвенно предполагал, — сказал понимающе, — что баба моя не сдержит такого срока по причине молодости. Три года одна была! А возраст, сок самый, полный накал. Но чтобы не знать бы, душу не травить, вот в чем главное.

А узнать довелось. Вернулся как-то из рейса раньше времени, Насти дома нет. Утром явилась. Мол, у подружки ночевала. Он к подружке, та полный отказ Настиным словам, заранее не сговорились. Скандал произошел. Напился Еремин, избил жену. И пошло. Три года так, вместе, а будто чужие в доме. Детей не было, разошлись.

Квартировал временно у дружка шофера. Ничего жил, только к водке пристрастился. Подвезет где «левака» — пузырек. Вещи кому перебросить, еще что, опять пузырек. Проколы на правах получал, предупреждения, мало действовало. Была б семья, как у прочих, другая картина. Решил уйти с грузовой, от соблазна, от пузырьков. Поступил на газик, начальника облсельхозуправления стал возить.

— Душа человек был, начальник мой.

Шесть лет возил он начальника. Привык, что к отцу родному. С женщиной сошелся, семью образовал. Тут и случилась беда. Ехал он ночью из района, под градусом был. Ослепила встречная машина, ударился в нее газик. Передок — в лепешку, начальник руку сломал. Следствие, допросы, потом суд: пять лет за аварию и что человека поувечил.

— Вдосталь я за те пять лет о жизни передумал. Зарок дал: грамма водки больше в рот не брать. Поздно только спохватился.

Вышел он из тюрьмы, жену свою вторую не нашел, не стала ждать. Подобрала его женщина, — так и сказал: подобрала, — обмыла, обстирала, человеческий вид вернула. Хорошая, хозяйственная, самостоятельная. Трое детей у нее, а муж умер. И стал Еремин семейным человеком.

О жене говорил с любовью в голосе, а дети стали родными.

— Приезжаю теперь, ребятишки мои бегут встречать: папка приехал! Знаете, как на душе, выразить невозможно… Дети, они что, — сказал задумчиво, — свои или чужие, всем им отец надобен. Ласковые они у меня, в мать. И я стараюсь для семьи, каждую копейку в дом несу.

Помолчал и заключил рассказ:

— Так-то вот, Владимир Борисович. Жизнь, она вроде и простая с виду, со стороны когда смотреть. А вблизи — крепость нужна, сила, чтоб человеком быть. Проболтаться жизнь проще простого, а человеком прожить сложно.

Кондрашов промолчал.

— Хочу на этой неделе на денек домой вырваться.

— Вместе поедем, — ответил Кондрашов.

Он обещал жене приехать в субботу. Но в четверг прибыл инженер проектного института для привязки поселка, в пятницу пришли машины со сборными домами, обещал приехать Ильяс, прислал с шоферами записку. Пришлось остаться.

Утром встал рано. Увидел Капитолину Михайловну. Поинтересовался:

— Что нового на раскопках?

— Сегодня открываем третий могильник. Подойдете посмотреть?

— Обязательно! Рассчитываете на клад?

— Клады меня не интересуют. Будете умываться? Идите, я полью.

Из райцентра показалась машина, ехала тетя Паша с завтраком. Шоферы наливали воду в радиаторы. Власов с молодым бетонщиком шли от реки — уже искупались. Вышел из палатки инженер проектного института — высокий, косматый, с густо поросшей волосами грудью. Хлопнул ладонями по груди, по карманам брюк, вернулся в палатку — очки забыл. Опять появился, стал делать зарядку.

Кондрашов улыбнулся: сегодня представитель проекта благополучно уедет домой. На много дней раньше, чем означено в его командировочном удостоверении. Вспомнил разговор в день приезда:

— Придется нам побродить по пеклу, пока определим место для поселка. Чтобы и дороги шли близко, была бы территория для усадеб, вода близко.

Инженер в тот день устал от дальней дороги, от жары, от степного однообразия, и предстоящая работа казалась ему, вероятно, громоздкой, долгой. Он пролежал в палатке до сумерек, зато на второй день встал бодрым, разобрался на плане, где положено быть поселку, вышел на место и решил все:

— Собственно, какая привязка имеется в виду? Ведите главную улицу с юга на север. Ветра восточные? Конечно! Река рядом? Вот именно! Отступите от берега четыреста метров и бейте колышки. Это когда лес или пересеченная местность, тут приходится мудрить, отыскивать наилучшее положение. А здесь простор, отличное футбольное поле для московских динамовцев!

О футбольном поле инженер сказал не случайно. Вешки скоро определили улицу совхоза, центр усадьбы. Подписывая командировочное удостоверение, инженер поинтересовался:

— До десяти вечера завтра я попаду в город?

— Пожалуй, да. После обеда пойдет машина.

— Понимаете, — признался инженер, — в десять по телевизору матч, столичный «Локомотив» играет с «Черноморцем».

— Но вы, кажется, болельщик московского «Динамо»?

— Да-а-а! — многозначительно ответил он. — Божественная игра!..

Инженер закончил зарядку. Увидел Кондрашова. Подошел.

— Вы забыли вчера поставить печать на мое командировочное удостоверение. Будьте добры…

У Кондрашова не было печати. Посоветовал инженеру по возвращении зайти в трест, там отметят.

Так начался день. Еще один рабочий день на Елесе. Во время завтрака подъехал Мухортов, за компанию попил чаю. Машины пошли за бетоном, люди — кто на дамбу, кто к линии электропередачи, Капитолина Михайловна со своими ребятами на могильники.

Кондрашов собрался в райцентр, но поездка не состоялась: приехал Ильяс. Был он очень доволен ранней утренней дорогой, пожал руки Кондрашову и инженеру, справился о здоровье и сразу приступил к делу:

— Показывай, главнокомандующий, направление предстоящего удара. Я сегодня и представитель штаба и вестовой. Жди подмогу! К вечеру прибудет группа строителей, двадцать человек. Учащиеся школы профтехобразования. Орлы, только еще без крыльев.

Набежавшая радость соскользнула с лица Кондрашова. Ильяс заметил это. Возмутился:

— Ребята на подбор! Едут для прохождения производственной практики. Не пожалеешь, мой дорогой.

— Зря, Ильяс.

— Ты недоволен? Я их с боем получил! Готовь, где размещать.

— Охотно уступлю свой особняк, но он невелик.

— Я не сообразил послать сюда еще несколько палаток.

— Будут собирать дома и селиться в них.

— Правильно!.. Но до сборки как? Спать под открытым небом? Может, временно сумеем разместить в районе? — и сам ответил: — Подумаем, когда приедут.

План Кондрашова Ильяс одобрил, хотя и сомневался, что все удастся сделать в срок. В этом году окончить и сдать линию электропередачи. Поставить не менее десяти сборных домов. Построить два склада. Дамбу довести до конца пятого пикета. Замостить для будущего поселка гравием километр улицы. Начать обвалование восточного берега второго водохранилища. В следующем году окончить и сдать поселок, второй участок дамбы, обвалование, попутно вести планировку полей.

— Что же останется на третий год? — с удивлением спросил Ильяс.

— Каналы, отводы, водосбросы. Возможно, доделка обвалования правого берега второго водохранилища.

— А на четвертый год? — все больше удивляясь, Ильяс смотрел на него как на ученика, вместо урока отвечающего какие-то небылицы.

— Вероятно, новый совхоз. Или что-то другое.

— У тебя богатое воображение! — воскликнул Ильяс.

— Но это выполнимо, — ответил Кондрашов. — Единственно, что меня волнует, — обвалование правого берега второго водохранилища. Там надо насыпать земляной вал два километра длиною. Высота вала пустяковая, метра полтора, местами два, но длина! Пока я плохо представляю, как буду делать его. А остальное — нормально, за три года мы тут вполне управимся.

В разговор вмешался инженер проектного института:

— Какая ширина вала?

— В среднем четыре метра в основании. Просто гребень. Он будет обсажен ольхой, тамариском: защитный козырек против ветров.

— Посмотрим, посоветуемся, — успокоил Ильяс — До этого вала еще три года впереди. Придумаем что-нибудь. Пойдем, поглядим дамбу.

Слабый ветер лениво бродил по степи. Он появился еще ночью, где-то перед рассветом, громыхнув на крыше вагончика углом оторванного железного листа. Утром затих было, но теперь опять шуршал сухой травой, постепенно набирая силу. Ветер не охлаждал воздух, а перегонял его с места на место, будоражил, и было еще жарче, чем в тихие знойные летние дни.

На дамбе долго не задержались, опустились на перешеек, смотрели место будущего нижнего шлюза, который при надобности мог бы передавать часть воды из правого водохранилища в левое. Пошли к месту верхнего шлюза, где сейчас был промыт водою паводка глубокий проход. Несколько дней, как Елес угомонился, вода спала, и отвод был пуст, только на дне еще не просохла грязь. На той стороне промоины высился бугор, с которого хорошо просматривалась вся панорама стройки. Но перебраться туда было невозможно.

Подойдя, Кондрашов увидел, что берег отвода со стороны перешейка покатый, а противоположный стоит ровной отвесной стеной. Почему? Он пригляделся пристальнее и заметил кирпичи — большие глиняные блоки, уложенные ровными рядами. Что могло быть: стена, сооружение, игра воды? Он показал берег Ильясу. Тот опустился по откосу, долго разглядывал эту стену и сказал, что не иначе как кладка. Кто и что строил здесь, когда — определить было трудно.

Спустился в промоину и Кондрашов. Перебрался по грязи на ту сторону. Присмотрелся. Достал карандаш, прочистил место казавшегося шва, еще место, повыше — это была кладка. Кирпичи в длину достигали до полуметра. Но почему стена кривая? Может быть, она выложена полукругом? Не просто стена, а стена башни? Показать Капитолине Михайловне, определит. Но она ухватится за находку, начнет раскопки, провозится тут, а когда строить шлюз? Август на исходе, надо торопиться.

— Что ты там колдуешь? — спросил Ильяс.

— Смотрю грунт, — ответил Кондрашов.

Выбрался наверх, соскоблил грязь с сапог. Вспомнил:

— Надо бы пригласить ихтиологов, пусть посмотрят воду, растительность дна будущих водохранилищ, порекомендуют, какую лучше разводить рыбу.

Ильяс покачал головой.

— На тебя отрицательно действуют высокие температуры, мой дорогой, — показал на солнце. — Скоро ты скажешь, что надо на будущем море завести свой военный флот, чтобы отражать набеги соседей. Я уже перестаю удивляться твоей фантазии.

Ветер утихал. Жар обжигал лицо, руки. Кондрашов остановился, приложил руку козырьком ко лбу. На западной стороне степи волшебным видением стоял мираж. Ровной полосой тянулась голубая гладь воды, за нею зелень садов и дальше, утопающие в садах, белые башни и минареты, словно списанные с азиатских полотен Верещагина.

— Смотрите! — показал он Ильясу и инженеру.

— О-о-о! — воскликнул Ильяс. — Значит, сегодня жара за сорок! Весной и осенью миражей не увидишь.

На дамбе было еще жарче. Жар носился в воздухе, шел от бетона, казалось, сама земля пропитана, накалена до такой степени, что скоро по ней невозможно будет ходить.

Вслед за ними от могильников шла Капитолина Михайловна со своими парнями. Они ходили теперь только в трусах и широкополых соломенных шляпах, стали черны до неузнаваемости. Все трое были почти одинаково рослы, одинаково худы, и Кондрашов до сих пор не мог разобрать, кто из них Павлик, кто Петя и кто Игорь.

Ильяс не ошибся в прогнозе, градусник в тени вагончика показывал плюс сорок семь. Смеясь над Кондрашовым, сказал:

— Ты не подумал, что здесь способны вызревать цитрусовые? На территории пионерского лагеря можно бы посадить пальмы, магнолии.

— Они не предусмотрены проектом, — шуткой ответил Кондрашов. — Трест не пойдет на это.

— Ты можешь нажать на трест, у тебя уже есть опыт.

— Это стоит нервов и времени. Особенно, когда встречаешь отчаянное сопротивление бывшего своего друга.

Ильяс немедленно уцепился за слова:

— Я перестал быть твоим другом?

— У нас разные положения по работе.

— Это имеет значение?

— Часто да. Дружба двух однокашников — директоров или дружба двух однокашников — директора и сторожа, которая из них прочнее?

— Ты бросаешься в крайности, — недовольно проговорил Ильяс.

К счастью, подошла Капитолина Михайловна.

Кондрашов познакомил с нею Ильяса и инженера проектного института. Неприятный разговор сам по себе прервался. Пошли смотреть площадку будущего поселка, линию электропередачи. Вернулись усталые, истомленные зноем. Ильяс сказал, что отдохнет часок, отправился в вагончик. Кондрашов пошел проводить инженера.

Уже поставив ногу на подножку Ильясовой «Волги», инженер вдруг словно застыл, потом обернулся к Кондрашову:

— Вспомнил!.. Вы про дамбу обвалования говорили. А что если ее сделать взрывом? Понимаете, взрывом! Пять минут, и дамба!..

Кондрашов хотел ответить, что взрывом ничего не сделаешь, перемещение земли малое, а длина огромнейшая — более двух километров. Но инженер уже нырнул на сиденье.

Вечером приехали строители: двадцать ребят и мастер Иван Иванович, совсем молодой, почти не отличимый возрастом от своих питомцев, щедро усыпанный веснушками.

Нельзя сказать, что строители Кондрашову понравились. Конечно, на безрыбье и рак рыба, да радости от того мало. Будут возиться со сборкой каждого дома по месяцу, как раз до зимы два-три дома соберут.

Весь вечер бродил Кондрашов, не зная, отчего настроение то портилось, то временами было вроде бы и ничего. Рылся в мелочах: жаркое на ужин было недосоленное, Ильяс будет торчать несколько дней, последним рейсом Папин вернулся выпивши, — за рулем, в такую жару!.. Но все это была разменная монета, не делавшая душевного состояния.

И понял наконец: обещал жене домой приехать! Не поехал. Ильяс тут, табор строителей, завтра рабочий день, хоть и воскресенье, — как оставишь участок? А Саша, наверно, ждет. В следующую субботу он непременно поедет домой.

Мысли потекли ручейком. На следующий год надо вместе отдохнуть. Получает он сейчас достаточно, премирован месячным окладом. Конечно, Саша захочет в Крым. Море, дивные восходы и закаты солнца, не торопиться, не думать о рынке, о стирке, купаться, сколько захочешь…

И снова: отчего Саша была взволнована? Оправдывалась, нервничала, металась. Говорят, часто теща в семье помеха. Но у Кондрашова теща золотая, а тесть — злодей.

Инженер проектного института предложил взрывом переместить землю на дамбе обвалования. Как это может выглядеть: десятки воронок, рассеянные комья земли, пыль над водохранилищем. А потом по воронкам будут ползать скреперы, бульдозеры, как и без взрыва. Нет, не пойдет.

— Ну и Африка у тебя! — вечером говорил Ильяс. Он ходил голый по пояс, с полотенцем на шее.

После ужина Кондрашов ушел спать. Лег в вагончике, но там стояла такая духота, что минут через двадцать голова налилась свинцовой тяжестью. Тогда он вышел, расстелил постель для себя и Ильяса около вагончика. Тяжесть в голове не проходила. Ветер приносил и терял по степи острые запахи неведомых трав, — то горькие, как хина на языке, то терпко дрожжевые, кислые. Один раз внезапно пахнуло морем. Казалось, Кондрашов расслышал плеск о берег, почувствовал соленость прибоя. То пахло хлебом, горячим, свежим, когда его вытаскивают из печи. Потом в запахи степи вошел голос Ильяса:

— Вы удивительная женщина!

С кем он объясняется? Отчего у него такой голос, совсем молодой?

Несколько фраз доносятся глухо. Потом опять голос Ильяса:

— Мы сегодня видели… где был отвод…

— Стена?

— Да. Из больших кирпичей. До дна промоины.

— Стена двора или башни? — это спрашивает Капитолина Михайловна.

— Похоже, башни… полукруглая. Вода обмыла кирпичи…

— Удивительно! Кажется, я отсюда не скоро уеду. Здесь…

Кондрашов не расслышал дальше. Совершенно непостижимо, словно во сне, увидел эти большие кирпичи, увидел башню с узкими окнами-бойницами, зубчатые по верху стены, услышал топот коней и крики всадников. Он был один в поле, у подножья этой башни, ворота в которую уже крепко заперты. Сейчас лавина всадников налетит, сомнет его, и наступит конец. Он бросился к стене, стал бить кулаками по жестким кирпичам, звать на помощь. И опять услышал голос Ильяса:

— Что с тобой, Владимир?

И голос Капитолины Михайловны:

— У него жар… потрогайте лоб!

Кондрашов открыл глаза, увидел над собою темное небо.

— Тебе плохо, мой дорогой, — сказал Ильяс.

Кондрашов не знал, что с ним, только чувствовал, как сухо во рту и что-то надсадно, беспрерывно гудит в голове.

— Сейчас положу вам компресс, — сказала Капитолина Михайловна.

Он без удовольствия выпил несколько глотков теплой воды и снова смотрел в темное небо, слушал шорохи ветра. Еще раз показалось, что стоит у стены, но не башни, а маленькой крепости со внутренним двориком, с лабиринтом ходов. Как он видел через стену эти ходы и эти помещения, он не мог бы сказать, но если бы ему довелось войти в этот двор, он показал бы, куда они ведут, где надо опасаться ложного хода, чтобы не упасть в глубокую яму, куда бросали преступников. Он никогда не был в этой древней цитадели, но, кажется, присутствовал при ее постройке. Мало того, он сейчас лежал на площадке внутреннего двора, плененный или раненный в схватке или случайно забредший сюда, не в силах встать, не в силах повернуться на бок…

Он не знал, сколько прошло времени, когда рядом появился привезенный из райцентра врач, сделал укол и велел переправить Кондрашова в районную больницу.

Три дня пролежал он в полузабытьи в отдельной маленькой комнате. Все три дня и три ночи, когда Кондрашов терял сознание, он немедленно переносился в эту крепость, остатки которой открыл паводок Елеса. Только теперь он лежал не во дворе, а где-то на площадке башни, сгорая под солнцем, задыхаясь, умирая от жажды. А рядом, в нескольких шагах, сверкала на солнце голубая гладь воды, зеленели сады и высились в небо изумительные белые башни и минареты.

Еще два дня понадобилось, чтобы окончательно сбить температуру. Слабый, не способный подняться с постели, Кондрашов терпеливо слушал приставленную к нему пожилую санитарку, которая размеренно, с подробностями рассказывала ему о десятках больных, прошедших через ее руки.

На пятый день он спросил, какое число. Было первое сентября. Вспомнил, что у Саши первый день занятий, косо написал поздравление, упросил санитарку сходить на почту, дать жене телеграмму. Он был рад, что Саша теперь не сможет приехать, не узнает о его болезни.

Доктор был пожилой, любезный. Он заходил к Кондрашову по нескольку раз в день, но лишь на пятый день Кондрашов увидел его.

— Что же у меня было? — спросил Кондрашов.

— Скорее всего, нервное переутомление. Потому бред, беспокойство. Возможно, неизвестная форма лихорадки Деньков пяток полежите, увидим.

Это убило Кондрашова: еще дней пять!

— Завтра я разрешу зайти вашему заместителю, — пообещал доктор. — Каждый день надоедает.

— У меня нет заместителя, — сказал Кондрашов.

— А казах, который ни свет ни заря является в больницу?

— Это главный инженер треста.

— Но он назвался вашим заместителем! Я даже жену не пускал к вам.

— Она приезжала?

— Разумеется! По два раза в день.

Кондрашов осторожно спросил:

— Невысокая, полная, да?

— Совершенно верно. Или она не жена, как казах не заместитель?

Кондрашов улыбнулся, но не стал выдавать Капитолину Михайловну.

В этот день под вечер к нему прорвался Ильяс. Конечно, с Капитолиной Михайловной. Пожалуй, он больше всех был рад выздоровлению Кондрашова: уже кончился срок командировки, Ильяс устал, но уехать не мог.

Новостей набралось порядочно. Ильяс выкладывал их скопом. Дня через три будут сданы первые два жилых дома. Ремесленники показали себя молодцами, а мастер достоин наивысших похвал. Ильяс запросил еще группу: вчера прибыла, тридцать человек. К концу сентября будет поставлено не менее пятнадцати домов. Привезен трансформатор, Мухортов обещал к ноябрьским праздникам сдать линию и дать ток. Земляные работы на пятом пикете дамбы сегодня будут закончены. Завтра скреперы начнут выемку под нижний шлюз перемычки. За сентябрь и октябрь шлюзы вполне можно закончить.

Не так давно то же самое Кондрашов говорил Ильясу, и тот назвал его фантазером.

— Но верхний шлюз придется сместить ниже промоины метра на три по течению. Одну из стенок ставить прямо среди промоины.

— Зачем? — спросил Кондрашов.

Ильяс посмотрел на Капитолину Михайловну.

— Да, да, — закивала она. — Я очень прошу. Там рядом, знаете ли…

— Стена, — догадался Кондрашов.

— Полагаю, древняя крепость, — добавила она.

— Из-за одного предположения отодвигать шлюз…

— Стена — уже не предположение, Владимир Борисович! Мы отрыли одну сторону, чтобы убедиться…

— Уже отрыли! — подтвердил Ильяс.

— Это крепость, вне сомнения! — воскликнула Капитолина Михайловна, косясь на дверь: врач просил как можно меньше говорить с больным, тем более о делах. — Конечно, более позднего периода, но очень интересная с исторической точки зрения. Она подтверждает, что люди здесь жили много столетий подряд. Менялся уклад жизни, архитектура строений, вполне вероятно, менялись ремесла… Извините, лекцию мы перенесем на другое время Я очень прошу поставить ваш этот…

— Шлюз, — подсказал Ильяс.

— Да, шлюз так, чтобы мы свободно могли вести раскопки.

— Надо посмотреть, как это будет выглядеть на месте, — сказал Кондрашов. — Когда начнете раскопки?

— В будущем году. Ребята мои уехали, — сказала с грустью, — скоро и мне пора возвращаться домой. На днях откроем четвертый могильник и… уже сентябрь, Владимир Борисович, птицы летят на юг.

Да, уже сентябрь! Под летом подведена черта. Еще будут теплые дни, чудные осенние ночи, будет «бабье лето», согретое осенним солнцем, оплетенное нитями паутин, но лето уже прошло. Уедет и Капитолина Михайловна. Потом придут дожди… Кондрашов вздохнул, посмотрел на окно. Капитолина Михайловна заметила вздох, участливо положила руку на плечо:

— Все будет хорошо, Владимир Борисович…

Скоро они ушли. А грусть осталась. Кондрашов не знал, что привело грусть. Осень? Ее еще нет, за окном ярко светит солнце, щебечут птицы. Дела на участке идут хорошо. Вон как доволен Ильяс! Не пришлось попасть домой? Выпишут, поедет. О чем же тогда грустить?.. И понял: скоро уедет Капитолина Михайловна.

Кто же приедет в следующем году раскапывать крепость? Хорошо, что Ильяс пробыл неделю, попекся на солнце, посмотрел на работу!.. Что только Кондрашов будет делать с дамбой обвалования. Нуднейшая предстоит затея. В самом деле, рвануть бы там землю, перебросить на берег водохранилища! Посоветоваться с Ильясом, пока он здесь? Сколько потребуется взрывчатки, сколько времени уйдет на подготовку? Надо прикинуть, подсчитать, сравнить с машинной работой. Двойная цепь взрывчатки: первая цепь поднимает грунт, вторая бросает его на место дамбы… Подгоняй потом бульдозеры, выравнивай гребень, очищай откосы, и делу конец.

В глубоких сумерках больница содрогнулась от рева моторов самосвалов. Приехали почти все: шоферы, бульдозеристы, бетонщики, даже несколько ремесленников. Спор в коридоре больницы окончился тем, что дежурный врач пропустила к Кондрашову Еремина, Алимбаева и мастера строителей Ивана Ивановича.

— Как же не наведаться! — от порога еще заговорил Еремин. — Главного инженера пустили, а мы что, не люди?

Кондрашов улыбался.

— Долго вы тут еще будете? — спросил Алимбаев.

— Пять новых самосвалов пригнали сегодня, — похвалился Еремин.

— Только что, — добавил Алимбаев, — завтра новый бульдозер подойдет и экскаватор, шоферы трестовские передали.

— А вы как, Иван Иванович? — спросил Кондрашов.

— Собираем два дома. Пополнение пришло.

— Слышал. Настроение как?

— Отличное!

— Это главное. Чтоб ребята не разбежались. Пока тепло…

— Уже холодно! Две ночи холодных было.

— Сентябрь! — вставил Еремин.

Пиджак его вздулся и пошевеливался. Еремин прижимал это место рукой, осторожно поправлял.

— Что у тебя там? — спросил Кондрашов.

Еремин приоткрыл лацкан пиджака. Высунулась голова котенка. Вытащил его, посадил на колени. Словно раскрашенный в белые, черные и рыжие пятна котенок был худ, лохмат, взъерошенные волосы торчали во все стороны, а в глазах — страх.

— Вот, подобрал, — как-то извиняясь, проговорил Еремин. — Мальчишки мучили. Думаю, увезу на участок, пусть живет… Трехмастный, к счастью такой, говорят.

— Корову придется тебе покупать. Молока где брать?

— Он молока в глаза не видел!

Вошел врач. Посмотрел укоризненно.

— Ну, так мы пошли, — немедля поднялся Алимбаев.

— Поправляйтесь, Владимир Борисович…

— Счастливо оставаться!..

Еремин закрыл пиджак плотнее. Подал руку:

— Выписывайтесь! Тут ведь… — поморщился, взглянул на тумбочку с лекарствами.

— Пойдем, — тронул его за рукав Алимбаев. — Про машины-то забыл? — и к Кондрашову: — Хотел он новый самосвал попросить, да вот…

— Если можно будет, — сказал Еремин.

— Хорошо, — пообещал Кондрашов. — Выйду, решим.

Проводив их, Кондрашов снова стал думать о взрыве. Если бы удалось! Тогда все машины он поставил бы на вторую очередь дамбы.

Выписали его через день. Казалось, встанет, пешком уйдет на участок, если не окажется машины. Но, когда вышел во двор, голова закружилась, а ноги стали словно ватными. Пришлось посидеть немного, отдышаться.

Он узнал и не узнал участок. Столбах на пятидесяти уже были натянуты провода. Стояло два дома, с ними большой навес. Около палаток красовались новые самосвалы.

— Ну, — встретил его Ильяс, — принимай бразды правления!

— Ты уезжаешь? — спросил Кондрашов.

— Скоро придет машина.

— Я тоже хотел домой.

— Побудь дня два и отправляйся.

Снова Кондрашов вспомнил о взрыве. Попросил:

— Пригласи на участок инженера из взрывпрома. Пусть посмотрит, нельзя ли нам дамбу обвалования соорудить взрывом?

— Тебя надоумил инженер проекта?

— Он. Кажется, мысль дельная.

— Что ж, давай подумаем. У взрывников начальником Маслицкий, мой старый друг. Ты приезжай сам, потолкуем.

После обеда Ильяс уехал. Кондрашов сходил на дамбу, прошел к месту будущего верхнего шлюза. В самом деле, часть стены оказалась обкопана узким проходом и, судя по закруглению кладки, это была либо крепость, либо сторожевая башня, круглая с внешней стороны.

С наступлением сентября жар спал, было тепло, тихо, только сухая, ломкая под ногами трава напоминала о необычайно знойном лете. Мир и покой сошли на землю, давая ей отдохнуть перед наступлением зимы.

Когда Кондрашов вернулся, Капитолина Михайловна хлопотала у ящиков. Она бросилась навстречу, как к старому другу после разлуки:

— Я так волновалась за вас, Владимир Борисович!

Ее искренность растрогала Кондрашова: великое счастье, когда кто-то думает, волнуется о тебе.

— Идемте, я покажу вам находки!

Вся половина вагончика была занята этими находками. На полу, на боковой и поперечной полках, на столике и под столиком, на разостланных газетах лежали ржавые металлические предметы, кости, три черепа, куски битой глиняной посуды. Все это выглядело довольно тускло и малоинтересно, но Капитолина Михайловна показывала черепки и железки как неисчислимые сокровища.

— Вот, взгляните, Владимир Борисович, какая прелесть! Это ожерелье могла носить только молодая богатая женщина. Конечно, красивая. Быть может, старшая дочь или жена вождя… вот ее браслет, обратите внимание на чеканку!.. А это два китайских зеркала. Они из бронзы, помутнели, но это зеркала! Или вот, очень любопытная вещица, — протянула круглую пластинку. — Она лежала на груди вон того воина, — показала на череп. — Похоже, это знак военачальника или старшины. А это я пока объяснить не могу: металлическая дощечка с совершенно непонятными знаками! Откуда она, что на ней написано? В этом сосуде хранилось зерно! Представьте себе, зерно, в пустынном скотоводческом районе — невероятная вещь! Я набрала сто сорок шесть зерен, вон они, в том пакете. И сам сосуд не менее интересен. Видите, по горлышку роспись? Три цвета: белый, черный и красный. Это заря рождения орнамента, когда люди еще не знали глазури. А форма сосуда? Высокий, узкий, с донной подставкой, очень удобный для перевозки на верблюдах и лошадях, в специальных чехлах… Полагаю, все это относится к началу нашей эры. Возможно, ко второму или третьему веку до нашей эры. Если это так, то нам удастся рассказать об этом крае много нового…

— Но у вас мало находок. По этим вещам трудно представить жизнь, быт общества столь давнего времени.

— Милый Владимир Борисович! Многие мечтают о таком богатстве, которое мы нашли. В запасе у нас городище. Мы только очистили внешние стороны стен, а что найдем, когда начнем снимать землю в самом городище? Думаю, очень многое. Еще не вскрыто четыре малых кургана. Теперь ко всему этому добавилась крепость у будущего шлюза. Я небывало богата!

— Когда же вы продолжите раскопки?

— В следующем году. Я приеду со студентами.

— Буду вас ждать.

— Боюсь, как бы вы не ушли с участка. Ведь если бы не ваши рабочие, я б ничего в этом году не сделала.

— Весною дамба пойдет по верхним курганам, — сказал Кондрашов. — Все похороним вторично. И надолго. Пожалуй, навсегда.

— К следующему приезду у вас будет уже поселок. Я хотела бы заранее, — пошутила она, — забронировать себе комнату.

Не дотерпел Кондрашов до субботы, поехал в город в среду. После болезни хотелось побыть дома. Четыре месяца пролетели, как журавли в небе. Всего четыре месяца, а временами казалось, что он живет здесь бог знает сколько.

Накануне вечером отправился в степь.

Поднялся берегом Елеса. Разыскал черепашку, принес в вагончик: давно обещал привезти дочери, забывал все.

Выехал утром, в обед был в тресте. Зашел к Ильясу.

— Как всегда, тебе везет! — встретил его Ильяс. — Получаем еще пятнадцать сборных домов, четырехквартирных. Прямо со станции адресуем Елесу. Договорился с Маслицким из взрывпрома, завтра пли послезавтра приедет на участок мастер. Покажи ему все, расскажи, чего ты хочешь, и договаривайся. У Маслицкого сейчас что-то плохо с выполнением плана, надо не упускать момент.

— Если не пойдут дожди с середины сентября, как в прошлом году.

— Будем надеяться на лучшее. Ночуешь, конечно, дома?

— Да. Не был две недели.

— Мы тут договорились дать тебе с нового года десятника. Работ будет много, одному трудно.

В городе мало чувствовалось наступление осени, деревья стояли зеленые, клумбы на площади и у городского парка пестрели цветами.

Первый раз за эти месяцы он приехал рано. Хотел зайти в детский сад за дочерью, да раздумал: надо умыться, переодеться, потом уж к ней.

Устало вошел он в калитку, поднялся на крыльцо, постучал в дверь.

Никто не ответил. Он постучал еще раз. Из соседней квартиры вышла женщина, посмотрела на него, молча ушла.

Значит, Саша в школе. Придется сходить к матери, у нее есть второй ключ от квартиры.

К счастью, отца дома не было. Встретила Кондрашова мать. Обернулась от плиты на стук двери, торопливо выключила газ, села на стул, отчего-то излишне вытирая фартуком руки.

— Я на минутку, — здороваясь, сказал Кондрашов. — За ключом. Только что приехал. Постучал дома, закрыто.

— Садись, — ответила она.

— Нет, пойду. Может, вечером зайду.

Он снял с гвоздя ключ, сунул в карман, сказал, что не прощается, заглянет, и вышел.

Его не удивило, что мать смотрит растерянно, видно, опять не поладила с мужем.

Он открыл дверь, вошел в дом, повесил на вешалку кепку и вдруг, внезапно, почувствовал пустоту. Он не знал, отчего появилось это чувство: как и раньше, на вешалке висел плащ, старое демисезонное пальто, старая шляпа. Теперь к одежде добавилась кепка. Саша свои вещи на лето убирала в настенный мешок. Здесь же, рядом с вешалкой, стоял и холодильник. Кондрашов осмотрелся: все на месте. Но чувство пустоты не исчезало. Он приоткрыл дверь в кухню. Там тоже было все как всегда: стол, посуда в шкафу, газовая плитка, стулья у стола. И лишь когда он открыл дверь в столовую, понял, что что-то произошло. Он не увидел портрета жены в простенке. Именно это почему-то сразу бросилось в глаза. Обокраден дом? Но остальное — занавески, скатерть, накидка на диване, приемник — все, что было в комнате раньше, оставалось и сейчас. Что же произошло?

После простенка, где висел фотографический портрет жены, глаза задержались на столе. Там лежал конверт. Кондрашов нерешительно шагнул к столу, остановился. Увидел под конвертом уголок второго конверта. Взял их оба, подержал в руке. Оба они были не заклеены. Верхний без адреса, на втором стояло: «А. Кондрашовой». Он пристально посмотрел на единственную строку, вспоминая, где видел этот почерк: прямой, немного печатный. Положил второй конверт, вынул из первого листок, прочел:

Письмо было написано Сашей. Почему она уезжает, о чем много передумала? И куда — насовсем? Мать и отец, живут здесь, в городе, сестер и братьев у нее нет. Что-то подтолкнуло его заглянуть в спальню. Казалось, Саша неумно шутила, сейчас он откроет дверь, и она, смеясь, выйдет к нему навстречу. Он подошел к двери, открыл, но никто к нему не вышел. Увидел, что нет на стене, над кроватью, ковра, сама кровать застлана одеялом без покрывала.

С того момента, когда он вошел в дом, прошло минуты две, — слишком мало времени, чтобы во всем разобраться, тем более, когда человек ничего не ожидает. Но кто-то внутренний в Кондрашове уже повел с ним диалог:

«Ушла от тебя жена…»

«Но почему? Как это ушла?»

«Собралась и ушла. И просит, чтобы ты ее не искал».

«Мы же не ссорились, я не вижу причин…»

«Не всегда люди расходятся только после ссор».

«Отчего же тогда?»

«Дочитай письмо, может, оно объяснит причину…»

Он прикрыл дверь спальни, сел на диван. Стал читать сначала:.

Больше ни слова. Ни подписи, ни имени.

Он ничего не понимал. Может быть, эти слова: «…ты много думал о работе». И не думал о семье? Не хватало времени часто быть с семьей? Но что он ни делал, это ведь было для семьи! Ему надо, необходимо было найти место в жизни. Конечно, не обязательно быть инженером, начальником участка, можно было пойти рабочим, жить дома. Кстати, рабочему куда проще, чем начальнику. Закончил день, убрал инструмент — и вольный сокол до следующего дня. Никаких отчетов, ответственности, ни заботы о материалах, ни совещаний, а заработки не ниже, часто и выше. Но он инженер. И он ли один живет какое-то время в стороне от дома? Сколько в стране строек, изысканий, экспедиций, сколько людей живут где-то в песках Средней Азии, прокладывая газопроводы, в лесах Сибири, отыскивая нефть и алмазы, в горах Памира, на Дальнем Востоке, в Арктике и Антарктиде…

Зазвенел телефон. Голос его ворвался внезапно и неумолимо. Но лишь после третьего звонка он снял трубку, сдерживая волнение, — вдруг звонит Саша! — и сказал: «Да, слушаю». Но спрашивали мастерскую по ремонту мебели.

Он отошел от телефона, открыл дверь в кухню, шагнул туда, не зная зачем, открыл кран водопровода, увидел ручеек воды, снова закрыл. Вернулся в столовую, постоял, сел на диван. Закурил. Он еще не знал, что так начинается одиночество.

Но странно, что неожиданный и непонятный побег жены не вызвал боли. Был страх за нее, за дочь: где они, как они? Может, потому, что он не знал причины ее побега, оттого он не мог сжиться с мыслью, что все кончено, потеряно, дальше придется жить одному, строить что-то новое, совершенно не понятное пока.

Он не слышал, как вошла мать: дверь была открытой. Постояла, села на стул с таким видом, будто она осталась единственной пособницей и соучастницей побега Саши, и теперь ей придется отвечать одной за все. Он не обратил внимания на ее согнутые плечи, на грустное лицо. Появление матери перебило мысль, потушило искру. Пришло совсем другое, давнее. Когда-то он так же вот сидел на диване один, в пустой комнате, и пришла мать. Села молча, помогая ему присутствием своим справиться с волнением: он только лишь отвез Сашу в роддом. Сидела мать и молчала. Он был благодарен ей за то, что зашла. Что она могла сказать сегодня? Знала ли, куда уехала дочь и отчего она уехала?

— Что же, Володя, — заговорила она, — теперь ничего не поделаешь.

Он взглянул на мать. Промолчал.

— Говорила я ей, да взбесилась ровно, хоть узду надевай. Знаешь ее характер, вся в отца, как по заказу.

Значит, она что-то знала, раз говорила с Сашей.

— Ты ее не разыскивай. Сама уехала, сама пусть и…

— Куда уехала?

— Туда, к нему. В Москву.

Да, да, это и кружилось в голове: дядя звал маму с собой в Москву, говорила Майя. Вот и…

— К кому? — ему тяжело было спрашивать об этом, он боялся, что догадка подтвердится. Но знать надо было.

— К этому… — запнулась мать на слове, — к Славе.

— К Макарьеву, — тихо добавил он.

— К нему.

Опять некоторое время они молчали. И опять Кондрашов чувствовал только страх за жену и за дочь, но не боль. И пустоту, но не одиночество. И поражался тому, что не кричит, не ругается, не проклинает неверную супругу. А говорит спокойно. Спрашивает, слушает. Он все еще не верил, что это правда. Да, юношеская любовь, потом замужество за Кондрашовым. Он выпал из общества Саши. И вдруг — Макарьев!

— Когда она…

— В прошлый понедельник, — ответила мать. — Он раньше уехал. Учиться куда-то по военной части. И так капитан уж, хоть и… — хотела сказать: молодой, не старый еще. — А квартиру пока не дали. Ты ее не разыскивай, — повторила мать. — Пусть, раз решилась. Я ей все сказала на дорогу, по-женски. В нашем роду сроду такого не бывало. А в отца если удалась, так намыкается досыта. Никакая это не любовь, дурости одни. Думаешь, этот Славик не знал никого до нее? Двадцать семь лет, искал все, перебирал… Пусть поживет, пусть. Вспомнит мои слова. Хоть бы одна, а то с дитем бросилась за мужиком. Ты-то как теперь?

Кондрашов пожал плечами, как? Сказал:

— Работаю я. Приехал вот… опять надо ехать.

— Дела-то ничего?

— Идут.

Она жалела его, Кондрашов видел, слышал это в ее голосе.

— Чего, может, постирать, — добавила: — скажи.

— Я там в спецовке хожу, — ответил он.

— Ключи принести вторые?

— Не надо. Лучше изредка присматривайте, пока я на участке.

Мать ушла. Он еще посидел, выкурил папиросу. Вспомнил о втором письме. Взял со стола, вынул листок. Читая, встал, подошел к окну, хотя было светло, буквы написаны разборчиво.

Сначала ему показалось, что это шутка, очень уж неправдоподобно выглядело сообщение. Но потом он понял, что это был неумный и грязный пасквиль. Неизвестный писал Саше, что ее муж Кондрашов ведет себя крайне недостойно, выпивает с рабочими, ездит в район к какой-то женщине, а теперь связался с другой женщиной, археологом Капитолиной Михайловной. Поместил ее у себя в вагончике, спит с нею вместе, заставляет рабочих раскапывать для нее старые могилы. Потому-то он редко бывает дома, когда под боком другая любовь. Как может такой человек, морально опустившийся, руководить коллективом? И куда смотрит его жена? Неужели она не замечает его похождений?

Сообщая это, неизвестный говорил о возмущении рабочих и что, если Саша не воздействует на мужа, он вынужден будет сообщить о том в трест товарищу Пивоварову.

Кто же это писал? Почерк был знаком, но Кондрашов не мог его вспомнить. Хотел порвать письмо, да раздумал, сунул в карман. Увидел ползающую по полу черепашку: дочери привез, а ее нет…

Он позвонил в трест, попросил посмотреть, нет ли там шофера. Шофер оказался поблизости, выпрашивал у кладовщика карданный вал. Подошел к телефону. Кондрашов велел ему подъехать к дому.