Поезда туда не идут

7

Ему не следовало так быстро соглашаться с женой. Пусть бы она приехала в Знаменку, посмотрела, тогда и решать с переездом.

Сборы начались на следующий день. Саша торопилась. Буфет, зеркало, диван, несколько стульев, рабочий стол Кондрашова — все это оставалось, с собою брали самое необходимое. Двоюродная сестра Саши спешила занять квартиру, и утром третьего дня в доме все смешалось: мебель Кондрашовых и мебель сестры, узлы и чемоданы Кондрашовых, чемоданы и узлы сестры.

— Мне надо было предупредить председателя колхоза, — говорил Кондрашов, — что еду с семьей. Я взял бы там машину.

— Машину дает Воронов. А что приедем все вместе, так это лучше, меньше будет думаться, что нас ожидает.

— Расчистили ли от шоссе дорогу к колхозу, не знаю.

— Доберемся, Володя, — успокаивала жена.

Выехали они рано утром. В городе, казалось, было тепло, и, усадив жену с дочерью в кабину, Кондрашов чувствовал себя в кузове совсем неплохо. За городом их встретил легкий ветерок, а когда свернули с шоссе на Знаменку, ветер стал пронизывающим. К счастью, тракторы уже расчистили заносы, и через два часа после выезда они были на месте.

Деревня не понравилась Саше. Улица стройная, много новых домов под железом, под шифером, — а все не город! Особенно дом, в котором жил Кондрашов, — маленький, в снегу по окна.

Настроение прошедших дней, пока шли сборы, покинуло Сашу. В избе было холодно. Пока Кондрашов растапливал печь, набрался дым. Не снимая пальто и шали, Саша долго сидела на стуле, прижимая к себе Майю. Новость, что инженер привез семью, облетела деревню мгновенно. Стали заходить соседи. Спрашивали, как доехали, не надо ли чего, может, помочь чем. Когда вышла женщина, которая раньше топила и прибирала квартиру Кондрашова, Саша попросила:

— Закрой дверь на крючок, мне надоели эти смотрины!

Печь скоро растопилась, стало тепло, но настроение Саши не улучшилось.

Вечером оказалось, что нет света. Монтер решил заменить старые провода, да не успел. Чай пили со свечой, случайно оказавшейся на полке в сенях. Потом сидели все у печки. Дверку Кондрашов приоткрыл, и красные блики от огня падали на лица, на потолок, бились на стенах.

Перед сном Майя спросила:

— Мы всегда так будем жить?

— Всегда, малышка, — ответил Кондрашов.

— Я не хочу так, хочу домой!

— Это теперь наш дом.

— Папин дом, — с усмешкой сказала Саша.

Утром пришел учитель, который переезжал в район. Отворив дверь, быстро зашел, похлопал руками, сказал: — ох-х-х-х, — и только тогда поздоровался.

— Прекрасно устроились, должен сказать, — весело оглядел комнату. — На улице морозище-е-е, градусов двадцать пять, не меньше. Рад за вас, рад, и дом и тепло — все есть!

— А вы кто? — спросила Майя. — Дед-мороз? — видно, она заключила это по шапке, полушубку и валенкам.

Договорились, что учитель пробудет еще неделю, пока его жена перевезет вещи и детей к отцу, потом уж «товарищ Кондрашова» приступит к занятиям.

Ссылаясь на нездоровье, Саша два дня не выходила из дому. Часами сидела у плиты, глядела на огонь, подавленная, молчаливая. Недоразвязанные узлы и чемоданы загораживали почти всю кухню, в комнату приходилось пробираться боком. Угол у плиты был завален дровами. Вскакивая чуть свет, Кондрашов бежал к колодцу, приносил воду, колол дрова, топил печь, расчищал от снега тропку на улицу. Наскоро завтракал, уходил на работу. Прибегал в обед и опять исчезал. А вечером, возвращаясь всегда поздно, уже не имел сил шутить, играть с Майей, — устало валился на постель. Саша глядела на него с сожалением.

В воскресенье они пошли смотреть деревню. День был пасмурный, людей на улице мало. Остановились около магазина, но он был закрыт. На клубе тоже висел замок. Зашли в школу. Года три назад построенное большими заботами Харитонова здание выделялось среди других строений. В классах светло, тепло. На окнах цветы в горшочках. Полнощекая пожилая женщина, сторожиха школы, показала шкаф с наглядными пособиями и с особой гордостью клетку с птицами, которую назвала «живым уголком». В клетке жили три воробья. Есть еще ежик, сказала сторожиха, да ушел в подпол, «на спячку». А черепаха сдохла, отчего — никто не знает. Потом показала в окно спортивную площадку, во дворе, прямо у школы. Там стоял только турник. За площадкой тянулось заснеженное поле — пришкольный участок юных мичуринцев. За полем, насколько хватал глаз, — степь.

— Во всяком случае, ничего, — говорил Кондрашов, возвращаясь домой. — У колхоза большие перспективы.

— Да, да, жить можно, — глухо, с прорывавшейся болью в голосе перебила Саша. — Пожалуйста, не уговаривай, я сама вижу. И на дальнем севере люди живут, привыкают…

— Если тебе не нравится, скажи! Еще не поздно отказаться от школы, вернуться назад. Или переехать в другое место, — нетвердо сказал он.

Она грустно посмотрела на него:

— Не говори глупостей! Ты же отлично понимаешь, что ни о каком переезде не может быть и речи. Кто нас ждет? Скажи спасибо, что удалось хоть здесь быть вместе.

— Боже мой! — воскликнул Кондрашов. — Можно подумать, что земля вдруг уменьшилась до таких размеров, что, кроме этой деревни, ничего на ней больше не осталось!

— Кроме этой деревни? — переспросила она, с каким-то злым оттенком. — Ты прав. Пока ничего другого мы найти не сможем.

— Ну и мысли приходят тебе в голову!

— Владимир! — почти выкрикнула она. — Еще одно слово, и мы поссоримся. Перестань, прошу тебя!

Не миновать бы ссоры, если б не повстречался Харитонов. Три дня он провел в области, на семинаре председателей колхозов, и еще не видел семью Кондрашова.

Почти силой он утащил Кондрашовых обедать.

После двух стаканов виноградного вина, которое Кондрашову показалось совсем слабым, в голове зашумело. Как и следовало ожидать, разговор скоро перешел на колхозные дела. Кондрашов не только соглашался с Харитоновым, но и сам был горячим сторонником планов председателя. Дом культуры нужен, молодежь бродит по улицам, собирается на посиделки, как в старое время. И водопровод. Нельзя же веками таскать воду за полкилометра из колодца, когда есть возможность подвести ее к каждому дому. Расходы Кондрашов постарается сделать минимальными: сам составит проект, наметит трассу, будет руководить работами. Харитонов смотрел на него с доброй лаской в глазах: наконец-то есть в колхозе свой инженер, о котором думал много лет.

Саша молчала. Она тоже выпила стакан вина, раскраснелась, но казалась еще больше усталой, чем была днем. Присмотрись Кондрашов внимательнее, он увидел бы, что его разговор с Харитоновым не только не интересует ее, а действует угнетающе. Она не сказала ни слова даже, когда речь пошла о новой школе, которую колхоз намеревался строить.

Хозяйка наливала чай, наставила на стол несколько банок с разным вареньем, домашнее печенье.

Вспомнив, Кондрашов спросил:

— Конечно, опять к врачам не сходил, Михаил Елизарович? Был же в городе.

Харитонов как-то неохотно ответил:

— Сходил.

— Что говорят?

Харитонов помолчал, помешивая в чашке чай. Взглянул на жену, подождал, пока она вышла в кухню:

— Язва желудка. Я давно сам знаю. Печет, — показал на низ груди, — вот здесь. Что камень горячий лежит. Диету требуется соблюдать, осторожность, так говорят. А где у меня диета? Зимой еще туда сюда, около дома крутишься, вблизи. А летом, как начнешь с сева, так до снега мотаешься по полям, попробуй ту диету соблюсти!.. Схватит, слезаю с коня или с машины, ложусь. Есть возможность — прошу грелку. С собой стал теперь возить, — недовольно вздохнул. — Полежу и снова пошел.

Кондрашовы стали прощаться. На улице морозило. После теплой, нарядно прибранной избы председателя Саше не хотелось возвращаться в свой дом.

Кондрашов, наоборот, был доволен. Ему казалось, что обед у Харитонова сгладил назревавшую ссору.

Открывая дверь, он остановился. Пахло горелой тряпкой. Прошел к плите, увидел кучку черного пепла: так и есть, тряпка свалилась с задвижки, сгорела.

В глубоком раздумье Саша стояла у окна, не снимая пальто. С тупой настойчивостью смотрела на переплет рамы.

Кондрашова взбесила ее трагическая поза. Надо жить, работать, что-то делать, не разыгрывать из себя бог знает кого!

— Долго ты будешь так стоять? — сухо спросил он.

Саша промолчала.

— Этот спектакль скоро может надоесть! Нас встретили, дали квартиру… Майя! Раздевайся, в доме тепло.

Она опять не ответила.

— Саша! Ты, наконец…

Она резко обернулась к нему. Лицо было бледным и казалось жестоким. Дрогнувшим голосом, с усилием выкрикнула:

— Боже мой!.. Что тебе еще от меня надо? Неужели ты не удовлетворен, что я оставила свою школу, все, чем жила, к чему привыкла за двадцать с лишним лет!

Она долго не могла заснуть в этот вечер. Остаться или уехать назад? Квартиру сестра освободит, если не сразу, то через неделю. Работа в городе будет, там у нее много знакомых, помогут. Возможно, удастся вернуться в свою школу, в свой класс. На душе сразу стало тепло. Двухэтажная школа со светлыми коридорами, с массой наглядных пособий, с просторными классами… когда это было? Неужели всего пять дней назад? Кажется, где-то в детстве.

Окончен урок, и она идет домой знакомыми улицами. С нею здороваются, кто-то окликает ее… Окликает? Да, да, когда она услышала: «Саша!» — у нее подкосились ноги. Макарьев! Славка!.. Откуда он взялся? Она давно его не видела, но он мало изменился, лишь возмужал и, вместо двух звездочек лейтенанта, на погонах стало четыре. «Как я рад тебя видеть! — воскликнул он. — Целую вечность думал о тебе! Ты торопишься?» Она почему-то сказала «нет». «Я могу проводить тебя?» Она позволила. Сказала, что ей надо зайти в детский сад за дочерью. Он спросил, сколько у нее детей. «А у тебя?» — поинтересовалась Саша. «Пока живу один. Не могу встретить такую, как ты». Он не лгал. Саша помнила, как горели тогда ее щеки. С нею творилось что-то непонятное. Почему-то было стыдно показывать ему Майю. Потом решила непременно вместе подойти к детскому саду. В тот день он проводил ее до дому. Сказал: «Я очень, очень рад, что встретил тебя». Это была правда, Саша видела, чувствовала. У дома он попросил: «Я понимаю, что это невозможно, но мне хотелось бы хоть изредка встречать тебя. Я не буду к тебе подходить, если ты не хочешь, только скажи…»

Саша готова была пешком убежать в неизвестную Знаменку, лишь бы больше не встречаться с Макарьевым. Она сама не знала, что происходило с ней.

Сегодня снова встал вопрос: оставаться в деревне или возвращаться в город?.. Там квартира, работа, товарищи. Там легче. Но там капитан Макарьев. Славка, которому очень хочется иногда встречаться с нею.

Ночью мороз обмяк. Утром пошел снег, мягкий, пушистый. Саша отправилась в школу знакомиться со своими будущими учениками.

Тепло и ласковый снег сгладили впечатления первых дней, неуютных, морозных, деревня стала казаться приветливой, доброй. Это настроение продержалось весь день, и, возвращаясь домой, Саша была даже счастлива.

Во вторник они поднялись очень рано. Первый раз вместе собирались на работу. Кондрашов помогал жене готовить завтрак. Печь весело гудела, яичница с колбасой получилась словно по заказу.

Мир налаживался. За завтраком Саша попросила:

— Ты проводишь меня до школы? Сегодня первый день моего учительствования в Знаменке. Я так волнуюсь!

Он радостно улыбнулся:

— Я не только провожу тебя, но, если позволишь, зайду навестить.

— О! У меня всего четыре урока, я скоро вернусь домой. Постарайся вечером не задерживаться, буду ждать тебя.

Одеваясь, наказала Майе:

— Сейчас придет тетя Поля, побудет с тобой, пока я вернусь. Слушайся ее и не балуйся. Поиграй пока с куклами.

На улице Саша с облегчением вздохнула:

— Я должна просить у тебя прощения, я не права.

— Давай сегодня вечером займемся хозяйством, — улыбнулся Кондрашов. — Нельзя жить как на вокзале. Все в корзинах, в чемоданах, ни одной вещи найти невозможно. Пора принимать оседлый образ жизни…

— Так ты придешь пораньше?

— Обязательно. Иди, ни пуха ни пера на новом месте!

Ну вот и хорошо, — шагая, думал Кондрашов. — Жене действительно деревня показалась краем земли, а я напал на нее.

Довольный, свернул к правлению, зашел в кабинет Харитонова. Председатель сидел, навалясь грудью на стол. Поднял голову, не здороваясь, пожаловался:

— Второй день, сатана, жизни не дает… верно народ ее язвой окрестил, лучше не придумаешь. Печет и печет…

— Врача позовите, Михаил Елизарович.

— Что врач! Вырезать надо, в больницу ложиться. Хоть бы до лета дотерпеть, отсеяться, а там, перед сенокосом, просвет будет. Или лучше после сенокоса, перед уборочной. Надолго мне нельзя ложиться, дел много… Говоришь, коровник кончаешь? Смотрел вчера, здорово получился. Доярки дождаться не могут, когда перейдут из своих сараев.

День прошел незаметно, Кондрашов собрался домой пораньше: теперь он семейный человек. Проходя мимо правления, увидел свет в кабинете председателя. Повернул на свет: надо напомнить об электрических проводах, пусть монтеры заканчивают проводку.

В кабинете Харитонова сидел высокий, немного худощавый мужчина с длинным гладко выбритым лицом. Одет он был в темный шерстяной костюм, на ногах фетровые бурки. Рядом на стуле лежала каракулевая папаха, на спинке стула — полушубок, отделанный по распахам пол, по карманам и подолу серой смушкой. Щеголеватый вид приезжего невольно бросался в глаза.

— Познакомься, Владимир Борисович, — кивнул Харитонов, — товарищ Балясов, из райисполкома.

Не вставая, Балясов протянул руку. Узнав, что Кондрашов работает инженером по строительству, снисходительно улыбнулся.

— Присаживайся, раз зашел, — пригласил Харитонов. — Важный разговор.

Кондрашов сел. Продолжая начатую беседу, Харитонов жаловался на недостаток строительных материалов, на неправильное распределение районом леса и шифера. Потом перешел на Межколхозстрой. Организация нужна, правильно ее создали. Но что получается на практике? Построил Межколхозстрой новое двухэтажное здание для райкома и райисполкома, контору госбанка, два крупнопанельных жилых дома, баню, кинотеатр — все в райцентре. А для колхозов что? Ничего! Дали немного материалов, на том и конец.

Он потер грудь, видно, язва желудка снова давала знать о себе.

— К чему я, товарищ Балясов, веду речь? Помощи мало! Понимаю, что райкому нужно здание, банку тоже. И кинотеатр нужен району. Но Межколхозстрой, судя по вывеске, должен колхозами заниматься, а не райцентрами! Тогда пусть сменят вывеску, назовутся Межрайстроем или еще как, чтобы мы снова били набат: помогите строить!.. Сейчас у нас на очереди Дворец культуры, детский сад, магазин, дом для правления, школа, а как строить, опять своими силами, хозяйственным способом? Думаем водопровод вести, где возьмем трубы? Придется покупать, так сказать, «на стороне». Без всяких документов. Проголосуем на собрании: — Взять? — Взять! — и делу конец. Общее собрание — хозяин колхоза. А после, если все благополучно не сойдет с рук, прокурор будет таскать, райком обсуждать, фитили ставить председателю и главному бухгалтеру. А что мы с бухгалтером для себя берем трубы?.. Выговоров я не боюсь, да не хочется нарушать закон. Но приходится. Где достанешь трубы по перечислению?

Слушая, Балясов что-то записывал в блокнот.

— Все это не ново, — говорил Харитонов. — Все это знают.

Балясов закрыл блокнот. Аккуратно вставил авторучку в кармашек пиджака. Кивнул, полузакрыв глаза:

— Я вас понимаю, — сказал он. — Но вы все время уходите от главного. Главное сейчас — культура производства. Отсюда рост производства. Общий подъем. Грубо говоря: больше хлеба, мяса, масла и прочей продукции сельского хозяйства!

Харитонов молча слушал.

— Без культуры производства мы не способны двигаться вперед. Мы должны иметь ясное представление о завтрашнем дне. Сила колхоза в единении его людей, всего коллектива в целом. Только творческий, научный подход к производству, только глубокое изучение итогов прошлого и перспектива на будущее способны определить правильный путь. Вспомните яркие, крылатые слова великого Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!»

Говорил он правильно, каждую фразу Балясова можно было написать на кумаче и повесить на клубе, на школе, где угодно она пришлась бы к месту. Но говорил бесстрастно, как математик, повторяющий известные формулы и законы.

— Позволю себе задать вам несколько вопросов, в разрезе нашего разговора. Какой у вас на полях состав почвы?

— Суглинок, — ответил Харитонов.

— Я имею в виду лабораторный состав.

— Мы свою землю и так изучили! Есть и лабораторный анализ, проверяли. Да что толку? Самим надо ее знать.

— Допустим. А связь с научно-исследовательской станцией?

— Связь поддерживается, бываем там. Но они все экспериментируют, скоро что-нибудь предложат. Так что связь у нас вроде бы, как у парня с девкой, когда они только познакомятся: до поцелуя не дошла.

— А с научно-исследовательскими институтами?

Кондрашов хотел встать и уйти. Поймав его взгляд, Харитонов дал понять, чтобы он остался.

— Два вопроса и два ответа, — проговорил Балясов. — И короткий итог. Первое — это вы не знаете землю. Второе — не держите связи с наукой. По существу, работаете дедовскими способами. О какой же культуре производства может быть речь? О каких урожаях, если вы идете на поводу у природы?

— Да как же на поводу? Прошлый год мы собрали по четырнадцать центнеров пшеницы с гектара, в этом году по семнадцать! По сто пудов! Раньше мужики только мечтали о стопудовом урожае. Собирали по тридцать, сорок пудов и то были рады.

— Значит, благоприятные условия двух лет.

— Нет, товарищ Балясов! Лет десять назад такой урожай еще можно было объяснить благоприятными условиями, а теперь нет. Расчет, знание земли, наилучшие сроки сева, своевременная уборка — вот основа. И удобрения. И механизация работ. К тому же материальная заинтересованность в получении хорошего урожая. Получил зерна больше, получи, соответственно, оплату выше. Сколько лет мы вкладывали в землю труд, силу, деньги, здоровье! Теперь она выплачивает нам долг.

— И вы строитесь?

— Само собою.

— Пока что это не совсем продуманная трата средств. Вам нужна механизация в животноводстве, понимаю. Почему вы отказываетесь оснащать механизацией уже имеющиеся помещения?

Изумленный, Харитонов не сразу нашелся что ответить. И без того красный, он совсем побагровел, тупо моргая.

— Это же пустая трата денег! — наконец громко выдохнул он. — Старые постройки до того дряхлы, что их надо пускать на слом. И стоят они где попало, как куриные гнезда у плохой хозяйки.

И, словно открывая тайну, медленно заговорил, волнуясь:

— Пять лет назад мы выдавали на трудодень по семьдесят копеек. Слышите: по семьдесят копеек! Неделимый фонд вышел всего двадцать девять тысяч шестьсот рублей. А в прошлом году выдали по два восемьдесят! Сразу рванули вверх, потому что отдача пошла. Пять лет мы копили каждую копейку, экономили на всем и теперь вправе думать о широком и капитальном строительстве. Строить так, чтоб по меньшей мере на полвека хватило.

Кондрашов поднялся. Сказал, что у него дела, извинился и вышел. Но весь вечер мысли его вертелись вокруг слышанного разговора. Балясов отчего-то сразу запомнился, врезался в память. Нельзя было думать, что он не знает сельской жизни, но жизнь эту он видит несколько в ином аспекте, чем Харитонов. Зачем приезжал Балясов?

Утром Кондрашов спросил об этим председателя. Харитонов пожал плечами.