Поезда туда не идут

14

Барометр не обманул. Еще сквозь туман не проглянуло солнце, как мороз стал слабеть. Звонкая тишина под Знаменкой погустела, дымные столбы над избами осели, разметались клочкастыми шапками. Где-то с крыши упала капля, другая, третья — первые слезы грусти уходящей зимы, или первые слезы радости наступающей весны. Снег потяжелел, не скрипел под ногами. На дороге застеклились лужи. Запахло землей, прелыми травами. Детей невозможно было загнать с улицы в избы.

В субботу Саша уехала в город. Провожая ее, Кондрашов столкнулся с Балясовым. Несколько дней председатель молчал, словно забыл о существовании своего инженера. Тут помахал рукой, подошел, поздоровался. Сказал, что у «товарища Кондрашовой», оказывается, дочь в городе: надо навещать, не забывать ребенка. Он распорядился отвозить Александру Савельевну каждую субботу в город. Со специалистами иногда много хлопот, но без них колхозу не обойтись, заключил назидательно.

— Кстати, я подумал о вашей работе, — сказал, приглашая пройти по улице. — Правление пришло к мнению, что строить новое в этом году мы не будем. Курс — на накопление средств. Курс — на механизацию ряда отраслей, на культуру производства. В понедельник мы с вами поедем в область, надо начинать подбор механизмов. Вы разбираетесь в… вакуумах, центрифугах и прочих аппаратах?

— Нет, — коротко ответил Кондрашов.

— Жаль. Весьма жаль.

Помолчав, Балясов сказал, что у него на примете есть специалист с механизаторским уклоном. Можно бы его пригласить, но…

— Вы не надумали вступать в члены колхоза?

— Не вижу надобности, — признался Кондрашов. — Не вижу для себя твердого дела. Вы же говорите, что строить ничего не собираетесь.

— Со временем дело будет. Не все сразу.

— Вы предлагаете мне вступить в члены колхоза?

Балясов замялся. Ответил осторожно:

— Это ваше дело. Но в данном положении мы вынуждены пересмотреть вопрос оплаты вашего труда. Бухгалтерия рекомендует установить для вас начисление за каждый рабочий день по полтора трудодня. Это довольно неплохо. Если вы согласны…

Кондрашов не дал договорить. Сдерживая себя, ответил, что подумает. Сутки или двое, надеется, не изменят положения? И отлично.

Снова подступила мысль: уехать из Знаменки. Но куда уехать? А жена, мать? Оставить их? Какой толк было затаскивать сюда!

В понедельник втроем поехали в город: председатель, Кондрашов и Семен Фомич. Предполагалось, что Семен Фомич со своей старой бригадой будет вести установку новых механизмов.

В городе заехали в контору упрснаба, в «Сельхозтехнику», побывали в потребсоюзе, в ветснабе, еще где-то. Балясов ходил к руководству один. Кондрашов и Семен Фомич терпеливо дожидались его у машины.

— Культуру, значит, будем делать, — беззлобно ворчал Семен Фомич, когда не было Балясова. — Давайте заглянем к Михаилу Елизаровичу, не часто в городе бываем.

Кондрашов согласился. Выйдет Балясов, сказать ему и поехать.

Да ничего не получилось: Балясов сослался на неотложные дела. Победоносно глядя на озябшего Кондрашова и Семена Фомича, достал из кармана и потряс пачкой счетов — вот труд сегодняшнего дня, учитесь доставать машины! В отороченном полушубке, фетровых бурках и лихо сдвинутой на затылок каракулевой папахе, он был похож на полководца.

Пока подсыхала земля, пока колхоз готовился к севу, Кондрашов каждый день ездил в город. Сначала с председателем, потом с Семеном Фомичом и грузчиками. Больше чем на пятьдесят тысяч закупил Балясов разного оборудования. Перевозили какие-то аппараты, установки, электромоторы, разных размеров и разных фасонов трубы. Угол хозяйственного двора был завален горой ящиков. Казалось, что на месте существующего колхоза начнется строительство фабрики или завода.

Чертежи Дома культуры сняли со стен бухгалтерии. Там, где они висели, появились красочные диаграммы: во сколько раз за пятилетку должно подняться в колхозе животноводство, увеличится посевной клин, насколько повысятся надои молока, урожайность культур и благосостояние колхозников. Диаграммы делал специально приглашенный художник, и выглядели они привлекательно.

Скоро Балясов провел еще одно мероприятие. Правление решило создать бригады высоких урожаев в полеводстве и инициативные группы в животноводстве. Члену правления доярке Елизавете Храпковой передали под опеку пятнадцать лучших коров. Сто гектаров лучшей поливной земли отвели зерновой бригаде Осипа Кожевникова. Так было создано семь обособленных хозяйственных единиц. Не стоило труда догадаться, куда гнул Балясов. Отдаленно думая о росте всего колхоза, он решил завоевать славу путем выдвижения отдельных бригад и колхозников в различных отраслях хозяйства.

Расчет оправдался. В районной газете появилась первая ласточка:

После районной газеты снимок Балясова, беседующего со знатной дояркой Храпковой, поместила областная газета. А через несколько дней появился репортаж о работе и помыслах Храпковой. Об отборе молочных коров из общего стада не упоминалось ни слова, зато цифры надоя выпячивались в нескольких вариациях: сколько надоенным молоком можно напоить детей, сколько из этого молока получится масла. Оказалось, что жирность молока, надоенного Храпковой, на две десятых процента выше, чем по колхозу в целом.

Ласточка не принесла колхозному животноводству весны, но с делом справилась хорошо, В колхоз потянулись делегации. Сначала из соседнего хозяйства, потом из более отдаленных. Новый типовой коровник как нельзя лучше удовлетворял фотокорреспондентов.

Балясов сиял. Он уже объявлялся занятым, если корреспондент приезжал из области, зато охотно шел показывать и позировать прибывшим из центра.

За славой высоких удоев по пятам шла слава высоких урожаев. Дайте Балясову развернуться, показать себя! Вот соберут полеводы по сто пятьдесят пудов пшеницы с гектара, а возможно, по двести: вырастят бабы овощей, сколько никому во сне не снилось, поспеет горох, картошка, капуста — ахнете! И тогда: от отдельных рекордов — к общему подъему хозяйства! Когда наступит этот общий подъем, и наступит ли он при такой постановке дела, — не суть важно. История уже работает на Балясова. Без осечки, как часовой механизм.

Все это было когда-то на нашей памяти: звенья высоких урожаев, опытники-кукурузники, доярки, обещавшие залить молоком села и города, герои, награды, слава. А хлеба получалось в обрез. Масла не хватало. Половину мяса покупали на рынке, у частников. И хорошо, что это осудили, как негосударственный метод хозяйствования. Но нет-нет да и вспыхнет где-то очажок старой болезни. Не различат сразу: ново это или старо? Району приятно — рекорд! И области приятно: в районе трудятся, не хлопают глазами. Смотришь, до республики дошло.

— Ну ты-то понимаешь, — однажды сказал Кондрашов бухгалтеру, — что все это примитив, белые нитки на черной материи. Рано за здоровье кричать, как бы за упокой не пришлось. Очковтирательство, приписка явная!

— Трудно судить наперед, — ответил бухгалтер. — Пока дела идут.

Свое возмущение Кондрашов не скрывал от жены.

— Ты подумай, Саша, мыслимое ли дело, чтобы все коровы у Храпковой, даже пусть по отелу, в марте месяце давали столько молока, когда нет ни выпасов, ни настоящего тепла, когда они содержатся на грубых кормах! Дураку ясно, что махинация, подтасовка. А Балясова хвалят. Храпкову хвалят. Ставят в пример другим! Перенимают передовой опыт. Где же у председателя совесть?

— А какое тебе до всего этого дело? — спросила жена.

— Как какое? — возмутился он. — Это же явный обман, антиколхозный метод! Понимаешь, к чему это все может привести?

Она словно ожидала этого разговора и сомневалась, что Кондрашов может сказать такое вслух. Мягко возразила, стараясь избежать спора, но давая понять, что он заходит слишком далеко:

— Дорогой товарищ Кондрашов, придержи язык за зубами. Твои благие разглагольствования, кроме неприятностей, ничего не принесут. Запомни: прежде всего ты не член колхоза, чтобы с пеной у рта шуметь об антиколхозном методе. Ты для колхоза посторонний человек. К тому же беспартийный. При твоем положении я бы больше смотрела на то, чем непосредственно занимаюсь.

— Ну уж нет! За мною еще сохранены права гражданина.

— Только лишь, что у тебя осталось. Трудись, как сказали тебе на бюро горкома, и оправдывай доверие. Правильно сказали, хотя ты и кипятился. Подумай об этом хорошенько, не помешает.

Кондрашов слушал. Оказывается, жена совсем не безучастна к колхозным делам. Это было открытием.

— Ты всегда говорил, что надо смотреть широко, не только со своей колокольни. Михаил Елизарович был хорошим человеком и хозяином. Но за многие годы он привык к недостаткам, перестал их замечать. Вы с Харитоновым ослепили людей красивыми чертежами, и они голосовали за Дом культуры. Ты же знаешь, что народу хочется жить лучше, он рвется ко всему красивому в жизни. Но можно ли на этом играть? В первую очередь нужно благосостояние, достаток, нужны элементарные удобства, а тогда уж Дома культуры и все такое. Тебе неприятно это слышать, но я не хочу кривить душой.

— Пожалуйста, продолжай, — попросил он скупо.

— Мне нечего больше сказать, — отошла, села на стул. — Только лишь вчера мы обо всем этом говорили… с председателем.

— С Балясовым? — почти выкрикнул Кондрашов.

— Он заходил в школу, советовался о пристройке двух новых классов. Кстати, на этой неделе открываются детские ясли. И не в хибарке бабки Мотылихи, как ты полагал, а в доме Селищевых. Они переезжают к сыну, кажется, в Уральск, дом продали колхозу. Четыре комнаты, большая веранда, летняя кухня во дворе, сад — неплохо на первый случай. Твои недавние прогнозы о новом председателе не оправдываются.

— Дай бог, — сердито проговорил Кондрашов. — Я рад, что Балясов нашел в тебе горячего сторонника своих нововведений. Ты порадовала меня откровением. Может быть, рассказала ему, что я противник его взглядов? Он это и сам знает!

Но при всем раздражении, он не чувствовал себя правым. Если бы в этот момент он мог сесть, здраво обдумать все, что окружало его, волновало, бесило, толкало к спорам, в итоге родилась бы единственная мысль, объясняющая его состояние и поведение: ему нужна работа. Большая, интересная, трудная. Чтобы приходить домой усталым, падать в постель, а утром снова бежать, как на свидание — с радостью, с трепетом в душе. Чтобы спорить, думать, доказывать, учить других и самому постигать что-то новое. Чтобы работа звала, увлекала, светила бы в пути, как светят морякам маяки, как светят звезды на небе.

— Отправил бы ты меня, Володя, домой, — проговорила мать.

Он не понял ее. Обернулся. Ах, домой, в Оренбург! Не подумав, отчего или почему она захотела домой, сказал:

— Там сейчас еще холодно.

— Мне не тепло надобно, — ответила мать.

А что же? Лечение? Оно везде одинаково… О дочери соскучилась, о внучатах? Дочь пишет письма два раза в неделю, слишком настойчиво не зовет мать к себе. Какая разница — жить у сына или у дочери! Отправить — это отвезти ее назад, до Оренбурга, пробыть неделю в дороге — туда и обратно. И дело не в неделе, сейчас времени у него хоть отбавляй. Дело в деньгах. На дорогу, на разные расходы нужно рублей сто. Где их взять?

Деньги! — никогда не думал, что могут понадобиться сто рублей и негде их будет взять. Он получал зарплату, приносил домой, отдавал жене. Когда надо, брал у нее. Мог взять аванс в стройуправлении, случись в том нужда. Мог занять у главного инженера или у кого-то еще. Но такой надобности не появлялось. Денег хватало на жизнь, на необходимые покупки, на путевки в дома отдыха. Их хватает и теперь, но только на жизнь. О покупках Кондрашовы не говорят. И о путевках. И совсем немыслимо говорить об отъезде матери — сто рублей! До первого апреля у него еще идет в колхозе оклад, с апреля бухгалтерия начнет начислять трудодни. Полтора трудодня за рабочий день: тридцать шесть трудодней в месяц. Сколько это в переводе на деньги? Соберет колхоз богатый урожай, трудодень будет дороже, свалит хлеб засуха — на кого жаловаться? Жди лучших времен. И не только в урожае дело, но и в том, как будет хозяйствовать Балясов. Достаточно ли заготовит колхоз на зиму кормов для скота, вовремя ли будут убраны овощи и фрукты, умело ли их сохранят, удачно ли продадут. Конечно, на трудодни выдают еще и зерно, овощи, фрукты. Если и их перевести на деньги, то выйдет не меньше оклада, который он получает сейчас в колхозе. Но к чему ему зерно? Везти на мельницу, печь хлеб или продавать на рынке? Был бы скот — другое дело. Завести свиней, баранов, кур? Кто за ними будет ухаживать? Он привык к зарплате, к твердому окладу…

— Ты зря нападаешь на Сашу, — сказала мать.

— Я нападаю? — переспросил Кондрашов.

— Она хорошая. Поехала с тобой. Другая бы…

— Что?

— Сам знаешь, что! Разные бывают. Трудно тебе, да не она твою заботу сделала. Самому надо было смотреть, не маленький.

Он промолчал.

— Перебирайся ты, Володя, в город. Не делай из себя мученика. Голову тебе оставили, не отрубили, а другое все со временем наладится. Знакомые-то поди кругом, в городе?

Знакомых много, подумал Кондрашов. И работу найти можно.

— Квартира есть там, — говорила мать, — будет куда прислониться. А меня домой отправь, не привыкла я ездить по разным местам.

— Мама, — тихо сказал он, — у меня сейчас нет денег, чтобы довезти тебя до места. Надо рублей сто, не меньше.

— Зачем же столь? — возразила она. — Я на двадцатку сюда доехала. И везти меня не надо, доберусь, только до станции проводи.

— Я не могу тебя отправить одну. Ты больна и…

— Доеду, Володя, доеду. Я уж с Сашей говорила. Она и деньги даст, знает, что у тебя нет. А ты проводишь меня. Только не ругайся с ней, не надо. Она умная, приветливая, с ней легко жить.

Было легко. А будет ли? Жизнь провела борозду не только во взаимоотношениях с окружающим миром. И он и Саша стали более восприимчивы к каждому шагу, к каждому слову друг друга. Быть может, наступила или наступает пора, когда зрелость требует значительно большего внимания ко всему, что вчера еще казалось совершенным? Наступает переоценка ценностей? Нет, не то. Не надо обманывать себя, искать причину в чем-то другом. Все закономерно, никаких абстракций. Надо что-то делать, не сидеть сложа руки.