Поезда туда не идут

24

Столбы линии электропередачи видны были издалека. Словно надоело им лежать, поднялись и отправились в дорогу: ровно, четко, по-армейски.

Как-то и участок преобразился, вырос, что ли, шире ли стал. Палатки не выглядели прибитыми к земле, вагончик сверкал на солнце стеклами окон. Степь не наступала со всех сторон, а тянулась к участку, к людям, к жилому месту.

Менее двух суток проездил Кондрашов, а новостей набралось много. Вчера на участке был секретарь обкома партии, вместе с секретарем райкома. Ходили, глядели. Провожатым случайно оказался Алимбаев. Как-то он подвернулся под руку начальству, его и попросили показать участок. Водил, показывал, хвалил Кондрашова: дело при нем двинулось, заработки поднялись. И вообще начальник культурный, вежливый. Пожаловался Саке, по простоте душевной, что ни кино не бывает, ни другого чего. Сами себе все варят. Папирос надо — в район приходится. А Пивоваров приехал, быком прошел, ни с кем словом не перебросился, и домой. Бьешься тут, потеешь, а какое внимание?

Кто был из секретарей обкома — фамилии Алимбаев не знал.

Мухортов обрадовал: крючья и изоляторы будут днями. Сам договорился с Сельэлектро. Придется поехать в город, выписать и оплатить счет. Жаль, провода нет, а то бы линия выскочила как из ружья.

Бетонщик Власов добыл в районе у друга бредень, вчера рыбачили: за каких-то двадцать минут килограммов шесть рыбы взяли — судак, сом, жерех. Уха была — закачаешься. Теперь частенько можно разнообразить меню, рыбка хороша!

В обед Кондрашов зашел в вагончик. Следом услышал шаги, увидел Еремина.

— На минутку я, — заметно стесняясь, сказал Еремин.

— Заходи, что у тебя?

— Мы тут… мне это ребята препоручили, мол… Вот, Владимир Борисович, — протянул что-то, завернутое в газету. — Жизнь, как говорится, движется…

— Что это? — Кондрашов взял пакет, стал разворачивать. Там лежали деньги. — Савелий Иванович! — окликнул уже выходящего Еремина. — Откуда ты взял? А ну иди сюда, иди, иди, рассказывай!

Еремин приостановился в двери:

— Так собрали же, не от себя я, Владимир Борисович.

Выяснилось, деньги рабочих. Сложились по двадцать рублей с человека. Заработки хорошие, как-то надо отблагодарить начальника участка! Вот и послали Еремина.

— Нет, не возьму я, Савелий Иванович!

— Семья же у вас, — пытался уговорить Еремин. — В трест ездите, тоже расходы! У начальства расходы больше…

— У меня зарплата не меньше вашей, семье хватает. А в тресте — там расходов нет! Возьми и раздай, кто давал. Ты меня обижаешь, Савелий Иванович. Никогда не думал, что ты…

— Так я же не от себя!

— Бери. Вот так. И никогда больше…

— Не думайте, Владимир Борисович, что подвох какой. Все честно. Что я ребятам скажу? У меня, к примеру, больше двухсот рублей вытянуло.

Кондрашов видел, что о подвохе и речи быть не может, просто решили собрать и дать, стремясь обрести или сохранить добрые отношения.

— Может, на пропой пустим? — почти умоляюще посмотрел Еремин. — Погуляем… все работа да работа.

— Нет, Савелий Иванович, никакого пропоя! Этот раз за пиво мне так всыпали, надолго запомню.

— Сами-то не пьют, что ль, кто всыпал?

— Пьют, наверно, да здесь стройка, не положено.

Он с трудом выпроводил Еремина, пытавшегося еще раз отдать деньги. Условились, что тот раздаст их рабочим, а о случае этом оба они должны забыть.

Вечером шоферы мыли машины, меняли масло, заправляли баки бензином. После нескольких дней на установке столбов к бетонным работам готовились, как к бою, к наступлению. Что бы ни делалось, но дамба оставалась главной задачей и главной заботой.

Ужинали торопясь, вставали из-за стола и исчезали в палатках, в кузовах самосвалов.

Утром поднялись до рассвета. Плескались водой, фыркали, бежали к столу. И по машинам — один за другим.

Кондрашов пошел на дамбу. Две недели берег в кармане металлический рубль, чтобы заложить в первый бетон — навечно, по старому обычаю. Достал, положил на ладонь. На рубле был изображен солдат с ребенком на руках, стоящий на разбитой, повергнутой в прах свастике. Он долго шел, этот солдат, много дней и ночей, кровавой дорогой войны добираясь до логова фашизма. Устал от дорог и боев и так и застыл, живым памятником, не успев сбросить с плеч плащ-палатку, не оттерев с сапог пыль многих государств, через которые ему пришлось пройти. Так шел и отец Кондрашова. Где подстерегла его смерть, где остановила его? Пусть памятником солдатам будет эта дамба, в далекой казахской степи…

Увидев у Кондрашова на ладони рубль, Алимбаев показал свой:

— Тоже припас. Только не юбилейный.

— Бетон везут! — крикнул кто-то.

Все расступились, отошли, освобождая дорогу. Рыча, самосвал прошел по левому блоку, поднялся на помост, перебрался на правый блок. Спустился на дамбу. Развернулся. Вздрогнул кузов, стал подниматься, выливая густую серую массу. Загремели, заскрежетали лопаты, разравнивая бетон. Кондрашов нагнулся, разгреб рукою ямку, положил рубль. Власов накрыл рубль лопатой бетона.

— Ну вот, — проговорил Алимбаев, — собирались долго, а оно так и пойдет теперь, до отметки.

— Пусть идет, — стирая с руки бетон, ответил Кондрашов.

Скоро подошла вторая машина. Третья, четвертая, пятая. Нижний угол дамбы, примыкавшей к правому блоку створа, уже определился отчетливо. Теперь укладывай и укладывай бетон, пока он не накроет почти полукилометровый откос дамбы, не защитит ее от размыва водою будущего водохранилища.

Столбы для линии электропередачи ставили теперь рабочие, вызванные из района. Там командовал Мухортов. Ему помощь не требовалась, и Кондрашов пошел к броду решать, где прорывать ход воде на случай большого летнего паводка.

Шел и думал о том, как жаль будет осенью оставлять участок. Пропадет не меньше пяти месяцев. Но уезжать придется: в палатках зимовать немыслимо. А трест сделает все возможное, чтобы притормозить строительство жилья до весны. В этом Кондрашов не сомневался: на совещании и после совещания Пивоваров ясно определил свое отношение к замыслам Кондрашова.

Не знал он, что в это время Пивоваров и Ильяс говорили о Елесе.

Дело было не столь в самой записке райкома, на которую, конечно, надо было отвечать. Главное, в записке приводились данные и цифры, против которых трудно было возражать.

Действительно, к чему вести четыреста двадцать два метра дамбы по перешейку между двумя будущими водохранилищами, отделять одно от другого, когда оба, в конечном счете, по заполнению будут служить одной и той же цели — поливу. Так или иначе, вода объединится. Так или иначе, не избежать постройки дамбы от пятого пикета к косогору, через четыре верхних могильника. К чему строить в совхозе крупнопанельные дома, каждый на шестнадцать и на двадцать две квартиры, когда каждый рабочий захочет иметь и огород, и сад, потребует приусадебный участок! Кто-то пожелает завести корову, другой — гусей, кур, ведь это сельская местность. Почему в проекте в финансовой смете совхозной усадьбы имеется в виду первоочередное строительство клуба, но не школы, не амбулатории и детского сада? Эти учреждения тоже понадобятся в первые же дни приезда рабочих совхоза. Почему никто не подумал о плановом озеленении поселка?

Таких «почему» оказалось много в записке райкома. Трест мог бы сослаться на указания главка, что медицинские учреждения возводятся Министерством здравоохранения, детские — Министерством просвещения, торговые — Министерством торговли. Отговорка веская, но какая разница, кто и что должен строить, рабочим совхоза понадобится то и другое!

— Кажется, Кондрашов доставит нам хлопот, — проговорил Пивоваров.

— Но он прав, — вынужден был признать Ильяс.

— Да, он прав, — согласился Пивоваров.

— Стройка разделена на очереди. Если соблюдать очередность, надо придерживаться проекта. Если отступить от проекта, вносить изменения, нам могут сократить срок сдачи совхоза.

— Я звонил Дорофееву, новому начальнику главка, — сказал Пивоваров. — Вкратце пояснил обстановку. Он против изменения проекта. Напишите приказ об отзыве Кондрашова в трест. На участок временно пошлем Тимонина.

— Боюсь, Кондрашов откажется работать у нас. Я с ним говорил.

— Что же, откажется так откажется. И поезжайте сами на участок. Побудьте там, сходите в райком. Постарайтесь убедить Жандарбекова, что менять проект мы не можем. Скажите: главк против местной самодеятельности. У нас нет сейчас ни свободных людей, ни машин, чтобы дать их Елесу.

— Завтра отправлю отчет, послезавтра поеду.

Ни Пивоваров, ни Ильяс не были закоренелыми бюрократами, ведомственными чиновниками или упрямыми консерваторами, как называют на совещаниях и в газетах людей, упорно отстаивающих дела и взгляды своей организации, хотя дела и взгляды эти иногда не выглядят эталоном сегодняшнего дня. Теми, о которых говорят: не видят перспектив, не хотят идти в ногу со временем.

И Пивоваров и Ильяс были строителями. А кто из строителей не знает, как тяжело, сложно, подчас просто невозможно вносить в проект даже мелкие изменения! Сначала надо обосновать надобность, необходимость этих изменений — заказчику, главку, министерству, Стройбанку, госстройконтролю, иногда и другим организациям. Доказать, убедить. Получить их согласие. Затем провести новые изыскания. Сделать новый или внести изменения в старый проект. Рассмотреть новые чертежи, опять согласовать их во всех инстанциях. Добиться дополнительных средств, фондов на материалы. Добиться изменения общего плана, плана по труду, фонда зарплаты. История часто столь долгая, что, бывает, тянется она годами. А план надо выполнять! За то, что ты строил по непродуманно исполненному проекту, тебя ругать не будут, виновны проектировщики. Но за невыполнение плана придется расплачиваться совестью, иногда должностью, случается и партбилетом.

Пивоваров мог бы при случае рассказать поучительную историю из своего прошлого. Работал он прорабом, строил жилой дом на восемь квартир. Проектировщики забыли предусмотреть, либо так решили, но рамы оконные оказались без форточек. И начал Пивоваров тяжбу — с заказчиком, с проектировщиками, со своей бухгалтерией. Было исписано много бумаги, больше того потеряно времени на разговоры. Наконец все согласились: форточки нужны, необходимо переделать чертежи окон. Пока писали да спорили, переделывали чертежи да подсчитывали стоимость дополнительных расходов, утрясали и согласовывали, дом был построен. Конечно, без форточек в окнах. Жильцы ругались, жаловались, куда-то писали, но Пивоварову никто не сделал замечания: он строил по проекту!

Займись сейчас пересмотром проекта Елеса, значит, надо остановить сооружение дамбы, сорвать план. А потом вместо Кондрашова на участке появится Карандашов или Камышов: он тоже что-то найдет, станет предлагать переделать. Так и будет совхоз числиться на бумаге, пока Пивоварову не скажут: куда же вы, голубчик, смотрели? Советчиков много, ими хоть пруд пруди, а ответчик один — Пивоваров.

Кондрашов все это тоже знал. Разговор с секретарем райкома о дамбе возник случайно. Главное, что его возмущало и беспокоило, — медлительность, напрасная трата времени.

Он вернулся от брода взволнованный: вода начинает прибывать. Значит, паводок, по сути дела, скоро, талые воды уже собираются, готовятся в дальний путь.

У палаток стояла автолавка. Гибкий высокий мужчина, в широкополой шляпе и с дежурной улыбкой, метнулся навстречу, подбежал к Кондрашову:

— Полчаса вынужденного простоя и ни на копейку не продано товару! Попрошу вас тут вот поставить подпись, — протянул бумажку.

— Подожди, — остановил Кондрашов. — Первый раз приехал…

— Лично по указанию товарища Жандарбекова!

— Так и не торопись! Рабочие скоро соберутся на обед.

— Но у меня простой! У меня план! — сокрушался продавец.

— Надо было приехать или утром пораньше, или вечером.

— Это учту, а пока попрошу расписаться…

— Покажи-ка товар, — остановил его Кондрашов.

Продавец открыл замок, распахнул дверь. Проворно вскочил в фургон, как-то разом кинул за собой доску прилавка, словно боясь, что покупатели полезут за ним, растащат в полутьме фургона товар.

Кондрашов пригляделся. Ведра, кастрюли, сковородки, стиральный порошок в ящиках. С другой стороны — мануфактура. Вельвет, сортов десяти, яркий цветастый ситец на платья, несколько кусков шерсти.

— Белье есть?

— Бельем торгует райунивермаг.

— Папиросы, мыло, консервы, масло?

— Это гастрономия, а у меня, в основном, промтовары. И хозтовары.

— Зачем же ты ехал сюда, дорогой товарищ, — вздохнул Кондрашов, — время терял, бензин жег. Хозтовары! — Махнул рукой: — Закрывай лавочку и катись!

— Пожалуйста! Только подпишите…

— Ничего не стану подписывать. Приедешь в другой раз, учти, что нам нужно. Загляни наперед, поинтересуйся запросами покупателей.

Птичка в графе, сердито думал Кондрашов, проводив автолавку. В отчете обязательно напишет: выезжал на стройучасток для обслуживания рабочих! А что дал выезд? Как ездили рабочие в райцентр — за папиросами, за хлебом, за мылом, спичками, за бельем — за всем! — так и будут ездить, терять время. Ларек с продавцом содержать на участке райпотребсоюзу невыгодно, автолавки не приходят. Подсказал Жандарбеков — пришла, и то пользы не принесла.

Но автолавка не испортила настроения. Шел бетон! — это было важнее всего. Росла шеренга столбов. Сейчас бы дома ставить, начинать канал, оросители, самое хорошее время — тепло, сухо, дни долгие, сколько можно успеть!

После обеда он еще раз сходил на дамбу и сел за отчет. С удовольствием вписывал в графы цифры выполненной работы: если все будет идти хорошо, то и следующий месяц участок даст не менее двухсот процентов. И тогда точка, конец — весь план этого года. Что потом? Сматывать удочки. В трест, на должность кто куда пошлет…

Он не обратил внимания на шум машины, видно, кто-то из шоферов завернул на минутку. Но женский голос сразу заставил вскочить, выглянуть в дверь. Еще ни разу при нем ни одна женщина не появлялась на участке.

Машина была чужая. Около машины — женщина и два парня. Третий парень подавал из кузова узлы и чемоданы. Кто они, откуда?

— Несите к вагончику, — распоряжалась женщина, показывая на вещи.

Кондрашов вышел. Женщина увидела его, пошла навстречу. Невысокая, плотная, в клетчатой дорожной кофте и темных брюках, она показалась Кондрашову спортсменкой: так энергично разговаривала с парнями, ловко подхватывала с машины вещи.

— Вы начальник участка? — подойдя, спросила Кондрашова. И, не сомневаясь в том, сказала, что все прибывшие — сотрудники археологической экспедиции по обследованию древних захоронений у реки Елес.

— Капитолина Михайловна, — подала руку.

Кондрашов назвал себя.

— Где мы поместим начальника экспедиции? — обернулась к парням: — Несите вещи сюда! Пустые ящики сложите отдельно!

Кто был начальником экспедиции, Кондрашов не знал. Сказал, что в палатках живут рабочие, в вагончике есть свободная полка.

— Пожалуй, мы остановимся на вагончике, — ответила она. — Позволите посмотреть?

Полка, рядом с постелью Кондрашова, ее не устроила. Зато вторая половина вагончика, заваленная лопатами, ведрами, оказалась подходящей. Кондрашов помог вытащить свое имущество, парни проворно занесли туда узлы и чемоданы. Один сбегал к реке, притащил ведро воды, вымыл пол, протер пыль.

— Когда приедет ваш начальник? — спросил Кондрашов у парня, который мыл пол, надеясь тайно, что это будет мужчина более солидный, чем прибывшие. Пожалуй, он согласится жить с ним вдвоем.

— Начальник уже здесь, — весело ответил парень, — Капитолина Михайловна. Вы же с ней разговаривали!

— Она археолог?

— Да. Кандидат наук.

— А… вы?

— Мы все десятиклассники, — ответил парень. — Прошлый год тоже работали с Капитолиной Михайловной, на Сыр-Дарье копались, — слово «копались» произнес он как-то небрежно, подчеркивая, что именно так наиболее профессионально называется их работа.

Парень был высок, худощав, как все подростки, загорелый как-то особенно, словно закопченный. Брюки узкие, рубашка излишне цветастая, словно на ней остались следы от разноцветных мыльных пузырей. Собственно, все они трое были на один манер: длинные, худые, цветастые.

Появилась Капитолина Михайловна. Учинила допрос:

— Столовая есть?

— Нет, — ответил Кондрашов.

— Ларек или лавка?

— Тоже нет.

— Кино?

— К сожалению…

— Можете нам показать могильники?

Он хотел сказать, что надо бы отдохнуть с дороги, могильники никуда не уйдут, но промолчал: решительный тон Капитолины Михайловны не располагал к уговорам. Пришлось пойти.

Группа незнакомых людей — в широкополых шляпах, темных очках, напоминающая туристов, немедленно обратила на себя внимание. Бетонщики смотрели с удивлением, Еремин, только что подогнавший машину с бетоном, к чему-то выскочил из кабины и улыбнулся.

Кондрашова немного обидело, что ни Капитолина Михайловна, ни тем более эти три цветастых парня не заметили, не обратили внимания на створ, на дамбу и реку, на большой человеческий труд, как загипнотизированные, шли к могильникам.

— Эти наконечники стрел, бронзовые зеркала, женские украшения, которые нам прислал областной музей, были найдены тут? — спрашивала Капитолина Михайловна, стараясь идти в ногу с Кондрашовым.

— Их вырыли бульдозеристы, — ответил он.

— В каком месте?

— Где-то здесь, на дамбе.

— И вы не знаете места?

— Сейчас все перекопано, никто его не найдет.

— Ужасно! Такие редкие вещи никого не заинтересовали! Курганы хоть сохранились! Или и там все перекопано?

— Мы их не трогали. Что было до нас — не знаю.

Он пробыл с археологами часа два. Капитолина Михайловна беспрерывно ахала, сначала около верхних четырех курганов, выстроившихся в ряд, затем на городище, после на четырех других курганах, ниже городища. Начались догадки, предположения: кто жил здесь, когда? Она захотела сразу же снять план местности, и ее помощники забегали с рулетками, высчитывая метры от кургана до кургана, до городища, определяя расположение могильников к восходу солнца, обмеривая их с тщательностью инвентаризаторов.

Кондрашову она сунула рейку и компас, словно он был четвертым десятиклассником в ее отряде. Один из парней вынул из сумки две булки, разломил. Она тоже взяла кусок, подошла к Кондрашову, протянула ему.

Когда обмеры закончили и план вчерне оказался готов, усталая, села на землю. Сбросила туфли, сунула бумаги в сумку.

— Завтра, Владимир Иванович, дайте мне, пожалуйста, два бульдозера и четырех рабочих. Приступим к раскопкам.

Он не поправил ее: не Иванович, а Борисович. Ответил, что выполнить ее просьбу не может. Машины на завершении северной части дамбы, срывать нельзя. Рабочих он сам с удовольствием нанял бы сейчас еще человек двадцать. Она же видит, сколько у него дел.

Капитолина Михайловна не думала уступать. Согласилась на бульдозер и двух рабочих. Коротко прочла мораль: археология — дело государственной важности, живая история родины. На всех раскопках, которые ей приходилось вести, всегда помогали строители.

Он не мог дать ей даже один бульдозер. Пусть обратится в райком или в райисполком, в колхоз или в область — куда угодно, но на участок не рассчитывает. Узнает Пивоваров, что Кондрашов занялся раскопками, совсем со свету сживет. И так уже отчитал за курганы.

— Нет, вы не понимаете важности работ нашей экспедиции! — упрямо сказала она. — Есть постановление Совета Министров о помощи в поисковых работах археологов. Есть много других указаний.

— Все я отлично понимаю, — доказывал Кондрашов. — Через полмесяца, возможно, я смогу дать бульдозер. И то твердо не обещаю. У меня дамба, масса дел! План, за который я головой отвечаю.

— Через полмесяца! — воскликнула она. — А что мы будем делать эти полмесяца?

Этого он не знал.

— Прикажете отдыхать, набираться сил! — наступала она. — Не слишком привлекательное место для отдыха. Нам надо работать!

— Я этого не знаю, — сердясь, отмахнулся Кондрашов. Она уже кипела, как вулкан, готовый начать извергаться.

Ей казалось, что если проявить слабость и сегодня не уговорить начальника участка, то завтра будет поздно, он ни за что не согласится помочь. А без помощи строителей ей тут делать нечего: земля что камень, спрессована веками, руками ее не возьмешь! Этот старик из областного краеведческого музея так расхваливал начальника участка и рабочих! — будто они сами напрашивались к нему в помощники. Сдерживая себя, она проговорила:

— Я прошу вас, Владимир Иванович! Поймите мое положение…

Опять: Иванович!

— Нет, — твердо сказал он, надеясь покончить с этим разговором. — Через две недели…

— Вы ужасно тяжелый человек! Не понимать…

— Как вам угодно, — ответил он. — Извините, мне некогда.

Он повернулся и пошел на дамбу. Она еще что-то говорила ему вслед, говорила громко, ее определенно слышали цветастые парни.

У створа бетонщики озабоченно глядели на воду. Кондрашов остановился. Елес совсем помутнел, стал сизо-рыжим от размытой по дороге глины. Плыли корни жантака, подмытые, сорванные где-то у берега, плыли мутные пузыри от обвалов земли. Вода уже не текла через бетонное ложе створа, а рвалась через него, билась о выступы блоков.

Споря с Капитолиной Михайловной, Кондрашов забыл распорядиться рыть траншею от Елеса ко второй впадине, чтобы при подъеме спустить часть воды в будущее водохранилище, уберечь створ. А через час будет темно, сегодня уже не успеть.

Помахал Алимбаеву, позвал его. Когда тот подошел, велел гнать бульдозер по перешейку к броду, чтобы с утра рыть отвод.

Ужинали молча, стесненно: за столом сидела женщина! Мокрые руки липли к столу, говорить что попало не решались: не просто женщина, кандидат наук!

Зато Капитолина Михайловна чувствовала себя более чем непринужденно. Села рядом с Кондрашовым, попросила открыть банку сгущенного молока. Потом насильно положила в его кружку несколько ложек. Предложила печенье. Видя, что на нее и на Кондрашова рабочие смотрят с улыбками, сказала, что ночами она плохо спит и сосед по ее алма-атинской квартире, некий Александр Николаевич, часто коротал с нею время бессонницы. Кто-то фыркнул, не сдержал смеха.

Перед сном Кондрашов постоянно курил на крыльце вагончика. Смотрел на звезды, слушал тишину ночи. Это стало за многие дни в Елесе правилом, необходимостью. Сегодня он изменил правилу, сразу после ужина лег на полку, притворился спящим. Конечно, из-за своей соседки. Опять заведет разговор о раскопках, о бульдозере, стоит только присесть на минутку, дать возможность поймать себя.

Слышал, как стайкой провожали ее до вагончика цветастые парни.

— Спокойной ночи, Капитолина Михайловна.

— Завтра возьмемся…

— Спокойной ночи…

Слышал, как вошла она, нарочито громко стуча подошвами башмаков. Зацепила пустое ведро у двери, уронила, учинив отчаянный грохот. Потом ходила в темноте по своей половине, чиркала спичками, — дверь Кондрашова была открыта. Что-то запела вполголоса, щелкнула замками чемодана. И направилась к Кондрашову, словно он с нетерпением ждал ее. Подошла к двери, постучала в стенку:

— Владимир Иванович!

Он промолчал.

— Откройте мне, пожалуйста, лекарства.

Он поднялся, сел на полке, делая вид, что она разбудила его, перебила первый сон. Взял флакон с таблетками, легко отвернул пробку: повод, голубушка, сама могла бы открыть!

— Спасибо, — сказала она.

— Пожалуйста, — буркнул он, ложась.

— Вы не могли бы повесить гамак, такая духотища!

— Темно сейчас, — ответил Кондрашов. — Завтра.

— Да, я не подумала раньше. А гамак у вас есть?

— Нет.

— Спокойной ночи, Владимир Иванович!

— Да, доброй ночи.

Слава богу, пошла. Остановилась? Да. Сейчас попросит снять крышу с вагончика, чтобы проветрить помещение!

— Скажите, телеграммы надо давать из района или можно отсюда?

— Только из района.

— Как это плохо!

Но ни слова о раскопках! — завидная выдержка.

Она заставит его дать бульдозер! И рабочих. Заставит Кондрашова самого копать могильники. Надо поехать в район, попросить Жандарбекова или Есенгалиева помочь ей, иначе ему придется сбежать из вагончика.

Он долго не мог уснуть, ворочался, стирал пот с лица, с груди и рук. А когда пришел сон, видел, как вместе с Капитолиной Михайловной и цветастыми парнями раскапывает огромный курган. Все глубже и глубже входят лопаты в грунт, растет гора земли, а конца не видно. Пот течет по лицу, по спине, ноги и руки деревенеют от усталости. Но бросить работу нельзя — рядом стоит Пивоваров. Наконец лопаты стучат о что-то твердое. Парни бешено разгребают землю руками и вытаскивают саркофаг.

Разбудил его крик Еремина:

— Елес поднялся, Владимир Борисович! Бульдозер тонет!..

Кондрашов не сразу сообразил, какой бульдозер и почему тонет. Когда вскочил, догадался: вчера Саке отогнал машину рыть отвод!

Еще только светало, а на берегу стояли почти все рабочие. За ночь Елес вздулся, поднялся метра на полтора. Вода неслась, кипела, клокотала, тащила траву, щепки. Кондрашов побежал было к броду, да вспомнил, что теперь не перебраться на правый берег, вернулся назад.

— Где Алимбаев?

— Там, у машины, — ответил кто-то.

— Давайте туда еще один бульдозер с дамбы!

В створе вода билась как бешеная. Опасности не было, но паводок мог поднять Елес еще на метр, а то и на два, тогда бороться с ним стало бы труднее.

Задыхаясь, Кондрашов пробежал через помост, по дамбе и перешейку. Увидел бульдозер Алимбаева. Вода скрывала его почти по гусеницы. Саке сидел в кабине. Как же он поставил вчера машину так низко, ведь выше совсем сухо! Не хватало еще утопить бульдозер!

Саттар стал на гусеницу, спрыгнул в воду, вышел к Кондрашову. Проговорил извиняясь:

— Не заводится.

— Угораздило тебя!.. Разматывай трос, будем вытаскивать.

Громыхая, подошел второй бульдозер. Саке полез в воду, зацепил трос за крюк. Забрался в кабину. Дернулся второй бульдозер, взвыл мотор, но сдвинуть машину не смог. Еще раз попробовали, тоже безуспешно. Грунт размяк, гусеницы затянуло глиной.

— Скрепера еще подогнать, — посоветовал кто-то. — Скрепера на резине, бесполезно!

— Гусеницы не тянут, а ты…

— Топить Саттара, что ли?

— Сам утопнет, без нашей помощи!..

А вода прибывала. За полчаса, пока люди толпились у бульдозера, вода полностью закрыла гусеницы Саттаровой машины. Размокая, напитываясь водой, глина под гусеницами раскисала, и бульдозер плотнее садился на грунт. Трактор бы на подмогу, но трактора не было.

Пришлось на время оставить машину в воде. Второй бульдозер стал прорывать выемку для отвода паводка. Подошли скреперы. Солнце уже поднялось, стало жарко, душно, жесткая земля скрипела, крошилась под ножами машин, блестела позади стеклистым срезом.

Прозевали время для выемки! Вода уже захлестывалась в кабину Саттарова бульдозера.

Летние паводки степных рек иногда более страшны, чем весенние. Снег начинает таять сразу на больших площадях гор, ручьи устремляются в долины бурно, и никакая сила не способна укротить их бег. Часто, не вмещаясь в русло, вода выходит из берегов, находит новый путь, размывает грунт и мчится там, где ее никто не ожидал.

Кондрашов увидел Папина. Крикнул, чтобы звал шоферов и бетонщиков: пусть берут лопаты, надо рыть отвод чем угодно. Сбросил рубашку, взял у Алимбаева лопату, отмерил предохранительную бровку между водою и выемкой, начал долбить сухую землю. Видел, как один за другим рядом вставали люди, слышал гул моторов, стук и скрежет лопат, но лиц разобрать не мог — все тонуло в поднятой пыли, пыль закрывала солнце, выемку слева и воду справа.

Кто-то рядом прокричал:

— Саке утонул!

Кондрашов бросился к воде. Увидел мокрого Еремина, Алимбаева, парня из бетонщиков. Не успел спросить, что случилось, как Еремин сам сказал, сердито, в то же время сдерживая усмешку:

— Забыл, дура, пиджак в кабине!

— Права же там, в пиджаке! — оправдывался Алимбаев.

— Новых, что ли, не дали бы?

— Ходи за ними, доказывай в автоинспекции.

— Утоп бы, дура, тогда и прав не надо. Вишь, как вода прет.

Мокрый по пояс, Еремин отер с лица пот:

— Может, самосвалы подогнать?

— Не надо, берите лопаты! — ответил Кондрашов.

Вода прибывала. Но и выемка глубже уходила в землю. Скоро на глаз стало видно, что через полчаса можно раскопать бровку, пустить воду. Мелковато, но остальное она сделает сама: размоет грунт, углубит, расширит русло. Сейчас вода сильнее любой техники.

Кондрашов снова стал копать. С удивлением увидел рядом Капитолину Михайловну. Скорее узнал ее по широкополой шляпе. За нею дружно долбили землю ее цветастые парни. Широкая совковая лопата вывертывалась из рук археолога, скользила по комьям земли. Кондрашов взял у нее лопату, подал свою:

— Зря вы… сами управимся…

— Стойте! — вдруг крикнула она. Наклонилась, стала разгребать землю. Резко поднялась: — Здесь нельзя пускать воду, слышите?

— Что там? — спросил Алимбаев.

— Смотрите, след древнего жилища!

— Перестаньте, пожалуйста! — крикнул Кондрашов.

— Вы не имеете права!.. Остановите людей! Уводите воду куда угодно, слышите? Товарищи! Слушайте, товарищи!

Кондрашов схватил ее за руку:

— Перестаньте или… уходите отсюда!

— Ах, вот как! — лицо ее передернулось, и по щекам потекли слезы. Они текли, промывая на пыльном лице Капитолины Михайловны мутные бороздки. Губы поджались, словно у ребенка.

Увидев слезы, Кондрашов растерялся:

— Черт знает что!

— Вот именно, — шмыгая, подтвердила она. — Может, здесь… памятник культуры! Это бесчеловечно из-за какой-то воды разрушать…

В шуме моторов, в стуке лопат, в пыли и шуме мало кто слышал этот разговор, видел Кондрашова и Капитолину Михайловну.

— Посмотрите хоть, — умоляя, сказала она. — Вот, видите?

Кондрашов ничего не разобрал. Взглянул на нее смущенно.

— Эх вы! — с болью проговорила она, повернулась и ушла. Глухо стукнула о землю брошенная ею лопата.

— Может, правда тут что-то… — сказал Еремин.

— Копайте! — крикнул Кондрашов.

Нашли время заниматься памятниками культуры! А если вода створ разрушит, пустит на ветер всю работу? Будь готовы аварийные сбросы, можно было бы не отводить воду, пусть бушует, несется в Сыр-Дарью. Но в сбросах еще не снята опалубка, не заделаны швы, к чему рисковать! Вполне может быть, что тут тоже какое-то захоронение или…

— Довольно, пожалуй! — это прокричал бетонщик Власов. От загара самый черный на участке. Только сейчас был он седым, серым от пыли. — Взгляните, Владимир Борисович!

За Власовым Кондрашов пошел в пыль выемки. Прошел до конца, увидел пологий спуск во впадину. Вернулся, велел всем рабочим и машинам быстро перебираться на перешеек, чтобы не оставаться на той стороне. Позвал человек пять разрывать заградительную бровку. Первый ударил поданным ломом, отколол кусок земли.

— Там кто-то приехал! — крикнули за спиной.

— Подождет! — не оборачиваясь, ответил Кондрашов.

Кусок за куском, лопата за лопатой, — бровка становилась уже и уже. Вот Папин вогнал лопату в отсыревшую землю со стороны воды. Уронил ком. Струя стала шире. Еще ком, и еще. Вода уже метровым потоком пошла в выемку. Минут через пять все было окончено. Поток сам теперь трудился там, где только что бились люди: вода вихрилась, оседала, шла во всю ширь.

Глядя на поток, Кондрашов расхохотался: осилили! Взглянул на Папина, на Власова, на других, расхохотался еще больше: не люди, а мумии, обвалянные в пыли! Как это говорила Капитолина Михайловна: жители второго века до нашей эры. Только зубы блестят да зрачки — вези и сдавай в любой музей!

Не зная, отчего смеется начальник участка, расхохотались и остальные. Это была отдушина, разрядка усталости, пережитого.

— Ждет там… — подошел парень из цветастых, — из области.

Кого еще принесло? — подумал Кондрашов.

Пошел к перешейку, тяжело переставляя ноги. Вспомнил о бульдозере Алимбаева, повернул к реке. Несмотря на отводную траншею, вода не спадала. Но и не поднималась больше. Как захлестнулась в кабину машины, так и держалась там, закрытая дверками.

Во рту было сухо и горько, на зубах хрустел песок. Кондрашов присел, зачерпнул ладонью воду, пополоскал во рту. Снял кепку, стал мыть лицо, руки, грудь. Потом сбросил сапоги, опустил ноги в воду. Совсем забыл, что кто-то приехал, ждет его.

Подходили рабочие, раздевались, лезли в воду.

— Аврал? — послышался за спиной знакомый голос.

А, Ильяс пожаловал!

— Зачем бульдозер в воду загнал?

— Спицы на колесах замачиваем, — пошутил кто-то.

— Что, обедать пойдем? — спросил Алимбаев.

Кондрашов взглянул на часы: половина первого! А давно ли они пришли, увидели бульдозер в воде, стали рыть траншею?

Поднялся, посмотрел на Еремина и Папина, на бетонщиков, на цветастых парней из археологической экспедиции. Хотел сказать: «Дорогие люди! Чем вас отблагодарить? Так оно и должно быть, если жить одной семьей».

Мозг почему-то работал медленно, мысли путались, и он сказал только одно слово:

— Спасибо!

И надо ли много говорить! Бывает одно слово дороже целой речи.

Перед уходом Кондрашов пошел посмотреть траншею. Прошло минут пятнадцать, может, двадцать, как в отвод пустили воду, и уже не двухметровый, а метра четыре в ширину несся поток, размывая глину, очищая ложе.

После обеда самосвалы пошли за бетоном, цветастые парни нырнули в палатку спать. Кондрашов с Ильясом отправились на дамбу. Смотрели, что сделано, что подготовлено, что можно успеть завершить за лето. В промежутках между разговорами о работе Ильяс рассказывал о городе: приехал на гастроли Алма-Атинский театр драмы, строится линия троллейбуса; новый магазин мужской одежды — шикарный, в два этажа, на полквартала! У него в кармане лежал приказ о переводе Кондрашова в трест на должность инженера по труду, и Ильяс подготавливал своего друга: город — не степь, там и театр, и то, и другое.

Но по мере осмотра участка разговоры о городе бледнели, наконец совсем прекратились. По сути дела, Кондрашов заканчивал работы этого года. Две, три недели — и посылай приемную комиссию. А впереди — август, сентябрь, октябрь — три месяца отличной погоды. Если осень будет поздней, то и ноябрь не надо сбрасывать со счета. Значит, можно дать еще годовой план. И дамбу, конечно, если смотреть на дело по-хозяйски, надо вести прямо, через курганы, не заворачивать на северо-восток, по перешейку. Кондрашова никоим образом нельзя убирать из Елеса. Даже не потому, что впереди три месяца возможных работ. Убрать — это остановить сегодняшний натиск. Ах, черт, какой же молодец Володька! — думал Ильяс.

Он это сказал и вслух:

— Слушай… верно все! Ломать надо проект. Ты классически прав, Владимир! — он не успевал вытирать пот с лица, с шеи, дышал тяжело, словно все время шел в гору. — И поселок закладывать в этом году. Пусть зимой не будем строить, но… провались пропадом эта жара! Градусов сорок, наверно.

— Сорок четыре, — уточнил Кондрашов. Под карнизом вагончика висел градусник Капитолины Михайловны, теперь все на участке знали температуру воздуха.

— Заживо можно сгореть!

— Когда ты меня агитировал сюда, — усмехнулся Кондрашов, — говорил, что тут почти курорт.

— Неблагодарный ты человек! Воля здесь строителю, вот в чем главное!.. Если зимой и не придется строить, то весною уже будет база! Так или нет? — продолжал Ильяс.

— Это я тебе говорил еще месяц назад. Даже больше. Не понимаю, отчего ты вдруг воспылал любовью к Елесу.

— Сядем, — предложил Ильяс.

— Пойдем к воде, там хоть малость прохладней.

Посреди перешейка спустились к воде. Вода немного спала, на отмытой полосе берега налип мусор. Но паводок еще не шел на убыль: Елес бурлил, метался, бился в берегах.

Ильяс снял ботинки, сдернул носки, протянул ноги.

— У меня в кармане приказ… — заговорил медленно.

— О моем увольнении? — спросил Кондрашов.

— Нет, о переводе в трест.

— Я догадывался.

— Не важно. Но тебе не надо ехать. Нельзя. Ты нужен тут.

— Но ты сам меня звал! Сам же говорил…

— Звал. Теперь не зову. Мало того, помогу тебе остаться в Елесе.

— Чтобы вместо перевода дождаться приказа об увольнении?

— Нет! Работай, а осенью посмотрим.

— Что посмотрим?

— Ну, как оно будет? Возможно, к осени получим проект центральной усадьбы совхоза. Я разговаривал с проектировщиками.

— Когда же строить?

— Зимой!

Кондрашов недовольно отпихнул ногой ссохшийся кусок земли. Что-то Ильяс крутит. То противился, говорил о невозможности работ зимой, сегодня вдруг согласен, что поселок надо закладывать в этом году. Уговаривал переходить в трест, привез приказ и советует оставаться. Что за игра? Он не сдержал недовольства, когда сказал:

— Ильяс, я не люблю ребусы. Не понимаю, зачем ты приехал? Что от меня нужно? Чтобы я сам ушел? Скажи, подам заявление. Но в трест не пойду! Не хочу быть на побегушках. Елес не курорт, сам видишь, но тут работа, люди, тут есть возможность о чем-то думать, что-то решать. Скажи мне прямо, я поступлю так, как ты скажешь.

— Мне нечего тебе сказать, — увильнул Ильяс. — Я доволен твоей работой. Я не сделал тебе сегодня ни одного замечания.

— Так в чем дело, к чему игра в жмурки?

— Никакой игры, мой друг. Не понимаю, какое признание требуешь от меня. Повторяю: я доволен твоей работой.

— Не знаешь? Тогда я тебе скажу. Трест решил во что бы то ни стало законсервировать Елес до весны будущего года. Сразу же, как только мы выполним годовой план. Почему? Нет средств. Что отпущено на год, все израсходовано. Конечно, можно было бы какую-то сумму перебросить из Караспана или с другого участка, там, определенно, не все деньги будут израсходованы. Но главк и министерство спросят: почему Елес осваивает средства и просит еще, а Караспан не выполняет плана? Придется объяснять. Но главное в другом. Отпустив средства, трест должен будет дать людей, материалы, машины, помогать, контролировать. А кому нужны лишние хлопоты! Так ведь?

— Допустим, так, — кивнул Ильяс.

— В будущем году, видя, что Елес освоил больше, ему дадут больший план, чем предусмотрен на очередной год. Кстати, Караспанскому и другим участкам тоже не уменьшат. Следовательно, общий план по тресту станет выше, выполнять его будет труднее. Вот и сидят товарищ Пивоваров и товарищ Кошубаев, прикидывают: поддержать Кондрашова или нет? Поддержать — добровольно взять дополнительную обузу. Значит, лучше не поддержать. Спокойнее. Потому трест решил убрать Кондрашова.

Но Кондрашов не хочет переходить в трест. Насильно, как известно, мил не будешь. Придется его оставить. Пока, на время. И вот приезжает главный инженер, с приказом в кармане…

— Ты повторяешься, — проговорил Ильяс.

— Это для ясности. Привозит приказ и… уговаривает остаться! Мало того, хвалит за работу, находит, что начинать постройку усадьбы надо в этом году, что проект дамбы надлежит пересмотреть! К чему бы все это? Да все к тому, чтобы успокоить Кондрашова. Чтобы он, в свою очередь, успокоил райком. А воз останется на месте.

— Отличная версия! — рассмеялся Ильяс. — Ты дал маху, что не поступил в юридический институт, мой дорогой.

— Не стоит переводить в шутку, не получится.

— Какая шутка! Остается поставить подпись — и обвинительное заключение готово. Добавить только, что взгляды Пивоварова и Кошубаева консервативны, идут вразрез с линией партии и правительства, создают ложное благополучие…

— Перестань, Ильяс!

— Ты же сам повел разговор!

— Разговор о деле.

— Но напрашиваются и выводы, не так ли?

Он был рассержен, Кондрашов видел.

— Задето самолюбие начальства! Пивоварову я этого не стал бы говорить, а с тобой мы вместе учились! Тебе говорю все, что думаю. Ты и сам все знаешь. Но чин, должность, они не позволяют…

— А тебе позволяют? — сухо спросил Ильяс. — Что-то ты слишком пристрастен к участку.

— А-а-а! — подхватил Кондрашов. — Понимаю. Исключен из партии, снят с работы, заботами друга определен в должность и, на тебе! — льет помои на голову своего друга! Наживает политический капитал в районном масштабе, как сказал Пивоваров!

Ильяс молчал.

— Стремится снова попасть в партию, выдвинуться, занять положение! Настроил райком, завел муть в тресте. Не пора ли остановить строптивого энтузиаста?.. Нет, Ильяс, капитал мне не нужен! Обойдусь. Не тот товар дамба и поселок, чтобы нажить на них славу.

— Так сиди и работай! — громко, почти выкрикнул Ильяс. — Какого черта тебе надо? Сиди и работай! Никто тебя не тронет.

— Но ты же сам видишь…

— Ничего я не вижу! — перебил Ильяс. Жесткие волосы его торчали. — Есть объект, есть план — и конец! Копни любое строительство, везде найдутся недостатки, прорехи. Но не кричат же все, как ты! Я тебя защищал, но и у меня кончается терпение. Если не поймешь, не перестанешь ерепениться, на мою поддержку больше не рассчитывай.

Вот оно как! Значит, как говорят: молчи громче.

Кондрашов посмотрел на Елес. Подавил вздох. С прорвавшимся сожалением проговорил:

— За прошлое — спасибо, а на будущее… Готовь приказ: за отказ от перехода на работу в трест освободить Кондрашова. И не надо пришивать мне пьянки на участке, самовольное рытье могильников, это не работает. Старо.

Ильяс торопливо натянул носки, надел ботинки. Поднялся:

— Пойдем.

— Я не договорил, — остановил его Кондрашов. — Сам уйду. По собственному желанию. Не нужен — не надо!

Ильяс упрямо посмотрел на него: шутит?

— Сам уйду. Возьмешь мое заявление с собой.

Ему до боли захотелось домой, к семье. Зачем мотать нервы, печься на диком солнце! Никому ничего не надо! Он не собирался уходить, но коль на то подталкивают, пусть будет так.

— Если… если ты так решил, — заговорил Ильяс, но больше ничего не сказал.

Они молча пошли назад. Трава уже сгорела от зноя, сухие желтые иглы с хрустом ломались под подошвами. Высоко в небе одиноко парил ястреб, высматривая добычу.

У поворота на дамбу Ильяс напомнил:

— Бульдозер не забудь вытащить.

— Когда спадет паводок, — буркнул Кондрашов.

— Затянет илом…

— Мотор на поверхности, гусеницам ничего не будет.

Еще помолчали.

Снова Ильяс сказал:

— Зря ты воду в котловину спустил. Археологи там копать хотели.

— Хватит им наверху работы.

И опять молчали, пока подымались на дамбу, шли по изрытым машинами площадям четвертого и пятого пикетов. Солнце пекло нещадно, было не менее сорока пяти градусов. Тишина стояла одуряющая. Гул машин возникал и тут же глох, не способный пробить, разрушить оцепенение умирающей от зноя земли.

— Завтра приезжай в трест, — сказал Ильяс.

Ему хотелось хоть немного рассеять неприязнь, вызванную разговором на берегу. Ведь что бы ни случилось, но они останутся людьми, будут где-то встречаться.

— Высоковольтный провод получили, — к чему-то сказал Ильяс. Он нужен на участке для линии электропередачи, но Кондрашову это теперь уже было ни к чему.

Конечно, Ильяс мог многое сделать, если бы сразу встал на сторону Кондрашова. Но тогда надо было бы спорить с Пивоваровым. Делать представление в главк. Утрясать в министерстве. И трудно сказать, как бы оно все образовалось.

— Ты подумай, Владимир, о работе в тресте. Хуже не будет.

— Думал уже, — ответил Кондрашов.

— Посоветуйся с семьей.

Кондрашов не ответил.

Еремин сваливал бетон. Опустил кузов, отъехал, вылез из кабины. Подошел. Остановился, широко расставив ноги:

— Дышать нечем!.. Как там, идет вода? — кивнул в сторону отвода.

— Идет, — хмуро ответил Кондрашов. — Бороду остриги.

— Понятно, — тихо сказал Еремин и быстро пошел к машине: не вовремя сунулся с вопросом, что-то начальник расстроен.

— Как он работает? — спросил Ильяс, показывая на Еремина.

— Хорошо.

— Из бывших уголовников.

— Еремин? — удивленно переспросил Кондрашов. Он слышал впервые.

— Ты плохо знаешь своих людей, — заметил Ильяс.

— Я их знаю. И если надо, за Еремина поручусь без раздумий.

— Вот как?

Расстались они холодно, хотя каждый сожалел в душе, что все получилось плохо: рассорились, первый раз, прощаясь, не подали друг другу руки. Пусть бы было что-то личное, тогда другое дело, ссору легче объяснить. Но работа — тоже жизнь человека!

Как посмотрит жена, что подумают другие, если он подаст заявление и уйдет, по собственному желанию? Скажет, что в Елесе было трудно? Но трудно везде, даже за пишущей машинкой в приемной любого учреждения! Любая работа не отдых. Скажет, что он не гидротехник, а строится дамба, водохранилища, нужен специалист. Зачем же он брался за незнакомое дело? Или честно: не сработался с начальством, ушел? Тоже плохо. Не сработался с Балясовым, не сработался с Пивоваровым, какого же тебе еще надо начальника? Золотого, который бы не ругался, не спорил, шел на поводу, был бы безликим? Таких нет. И от них мало проку, если б они и были.

Честность хороша, необходима. Но он отчетливо представлял будущий разговор с женой:

— Ушел сам, Саша. Пусть строит кто-нибудь другой.

— И ты считаешь себя правым?

— Что же мне оставалось делать?

— То, что будет делать другой!

— Но я не могу так! Я же вижу, что можно изменить.

— Ты стал неуживчивым. Раньше ты не был таким…

Раньше! Когда это было? Неужели года не прошло после этого «раньше»? Да, скоро год. Каким он показался долгим, словно вобрал в себя целое десятилетие!

Значит, сдался, товарищ Кондрашов, поднял руки! Вот так. Со стороны глядеть на борьбу других, подсказывать и советовать куда проще. Быстро ты выдохся, бывший член партии товарищ Кондрашов. Пороху маловато. И мало бит был раньше, до исключения, не привык ни к бою, не к обороне. Больше хвалили, в президиумы выбирали, в разные комиссии, приучили к лавровым венкам. Думал, что так всю жизнь будет. Раньше бы тебя надо было веником похлестать.

Отчего Ильяс не отдал приказа? И не взял у Кондрашова заявление об увольнении! Значит, завтра ехать в трест… ехать в трест, класть голову под топор. Добровольно… по собственному желанию. Вот ведь, черт подери, как получается!

В райком съездить, сказать, что он уходит? Заварил кашу и сам в кусты, по собственному желанию! Или рассказать все? А к чему? Просить защиты? От кого?

Он устал от дум. Они утомили его, как солнце за день утомляло степь. Хотелось упасть, распластаться на земле, слиться с нею, надышаться ночной прохладой, а завтра с новыми силами опять приниматься за дело. Только чтобы завтра забыть, не помнить о сегодняшнем дне, словно его не было.