Поезда туда не идут

28

Большой человеческий мир Кондрашова сузился до предела. Его границы теперь совпадали с границами строительного участка. В Елесе были дом, работа, настоящее и будущее. Город представлялся другой, чужой стороной, некоей Эфиопией или Швецией, куда можно было поехать, но где его никто из близких не ждал. С жадностью всматривался он в дорогу, когда уезжал из города, вздохнул с облегчением, увидев постройки участка, словно и участок за время короткого отсутствия мог исчезнуть, раствориться в степи.

Он не собирался рассказывать о своей беде, боялся и стыдился рассказывать, но от Капитолины Михайловны спрятаться не мог. Она сама увидела, угадала или почувствовала его беду и вынудила к откровенному разговору.

Это произошло в первый же вечер, когда он вернулся из города. Иначе этого никогда бы не произошло, потому что Капитолина Михайловна через несколько дней уезжала, была занята сборами, и уже на многое, что еще ее вчера волновало, не было времени.

Они сидели опять вдвоем, на таком же ящике, в узком проходе коридора вагончика, слушали тишину ночи, шорохи неведомых существ в сухой траве. С наступлением сентября и прохлады странным образом ожили черепахи, какие-то кузнечики, жуки, бабочки, словно пришло время второй жизни перед наступающей зимой.

Он говорил медленно, временами забывая, что рассказывает свою жизнь кому-то другому, словно повторял для себя, только вслух. О матери, которую ему все время хотелось взять к себе, но как-то не получалось. То не было квартиры, когда он окончил институт, то противилась жена, у нее своя мать была рядом. Об отце, погибшем в войну, которого он не помнил. Об отце Саши. И о ее матери. О строительном управлении, где его сняли с работы и исключили из партии. Временами он перескакивал с одного события на другое, что-то пояснял, уточняя. Только о Макарьеве сказал мало: была у жены любовь, к нему и уехала.

Рассказывая, он как бы увидел все заново: детство, учебу, первую встречу с Сашей, катастрофу свою, все-все, вплоть до этого вечера, до ночной тишины, до шорохов травы. Словно перелистал книгу со множеством фотографий, где была написана его жизнь. И внезапно понял, что все это должно было случиться. Почему? — он не знал. Была какая-то странная закономерность, от которой Кондрашов при всем желании не смог бы уйти. Эту закономерность особенно утверждали или подчеркивали две детали. Сашу он отбил у другого. И, если она вернулась к первой любви, не правомерно ли это? Слишком молод был для начальника управления, малоопытен.

— Вы становитесь фаталистом, — сказала Капитолина Михайловна.

Фаталистом он не был. Просто хотелось найти всему какое-то оправдание. Рассказывая, он как бы исповедовался перед посторонним человеком в грехах вольных и невольных.

— Я бы хотел взять себе дочь, — сказал он.

— Дочь она вам не отдаст. Она — мать.

— Но не я, а она ушла к другому!

— Вы думаете, ей сейчас легко? Это видимость счастья. Да, ей легче, чем вам, Владимир Борисович, с нею рядом человек, которого она знала давно, который был ее другом. Но чтобы он стал родным, одной физической близости мало, должна родиться и вырасти связь духовная. Когда узнаешь человека всего, его достоинства и недостатки, склонности, характер, когда становишься частью его, тогда лишь наступает истинное счастье. Знаете, как много на свете людей, живущих дружно, мирно, порядочно, но так и не испытавших за всю жизнь настоящего счастья!

— Вероятно, женщины всегда оправдывают женщин, — проговорил Кондрашов. — Женские чувства женщины лучше понимают.

— Совсем нет, — возразила Капитолина Михайловна. — Наоборот, чаще осуждают. Но нельзя терять здравый смысл, если даже горе коснулось тебя.

Она тоже стала говорить о муже. Как жили, как ушел он.

Слушая, Кондрашов вспомнил совершенно внезапно, что второе письмо, найденное дома на столе, писано рукой Папина. Именно его рукой, стройными, почти печатными буквами, какими он заполняет путевые листы. Невероятно! Отчего Папин написал письмо, притом лживое от начала до конца?

— И что же теперь, Владимир Борисович?

Как ответить, что теперь? Об этом дума будет долгая. Счастье, что есть работа, и именно Елес, у черта на куличках, где ни родных, ни знакомых, кто знал бы Сашу, знал бы беду Кондрашова.

— Вы мужчина, — сказала она.

Мужчине легче? Считается так. Так оно и в самом деле. Мужчине проще определиться, проще жить одному или найти кого-то. Но и мужчине бывает тяжело и больно не меньше, чем женщине. Только он умеет крепиться, держаться, не подавать виду.

Вместо ответа, он спросил:

— Почему вы снова не вышли замуж?

Она помедлила, улыбнулась:

— Не встретился такой, как вы.

— Разведенный, что ли? — ее улыбка немного разрядила грусть.

— Пусть бы и разведенный. Или нет. Лишь бы был хорошим человеком.

— Плохо искали, — пошутил он.

— Дома мало живу. Часто в поездках. Все некогда. А в экспедициях нахожу совсем другое, древнее.

Помолчала. Сказала:

— В мои годы труднее начинать жизнь. И опаснее.

— Хорошие мужчины заняты, — шутя добавил он.

— А что вы думаете? Это правда. Обзаводиться семьей лишь для того, чтобы рядом кто-то был, — зачем? Лучше жить одной. Странно, но, старея, человек долго остается молод душой. Потому, видно, претензии к жизни с годами становятся слишком непропорциональны с состоянием самого человека.

— С годами приходит другое — зрелость, знания, опыт.

— Да, в общественной жизни это клад. А в личной? Морщины, одышка, склероз. Радости очень мало, честно говоря.

— Вам еще рано говорить об этом, — сказал Кондрашов.

— Никому не хочется заглядывать в свое завтра, — ответила она.

Снова молчали, слушали ночь, смотрели на дальние огни райцентра.

— А вы не уезжайте отсюда, Владимир Борисович, — сказала она. — Здесь вам будет легче, чем на другом месте. Здесь все ваше — створ, дамба, теперь будет поселок. Трудно? А где трудно, там не хватает времени на грусть.

— Вы приедете следующим летом? — спросил он.

— Непременно, — она ответила утвердительно.

— Я буду вас ждать.

— Спасибо. В середине мая.

— У нас здесь уже многое изменится.

— Знаете что, — неожиданно предложила она, — приезжайте на Новый год в Алма-Ату!

Он не нашелся сразу, что ответить. Капитолина Михайловна видела это. Торопливо добавила:

— Будете моим гостем. Я оставлю вам адрес.

— Как удастся, — нерешительно проговорил Кондрашов.

— Я не хочу брать клятвенного обещания, но к половине декабря, думаю, вы сможете решить. И напишите мне.

Он согласился, потому что это не выглядело обязательством. До декабря далеко, как будет жизнь, как дела — говорить рано.

— Что же, давайте спать, — она первая поднялась, пожелала спокойной ночи и ушла в вагончик.

А он остался. Ему теперь некуда было торопиться. Уедет Капитолина Михайловна. Потом пойдут дожди, наступит глубокая осень…

Душевная пустота стала больше. Она долго не отступала, пока Кондрашов ворочался на полке, искал причину ухода жены.

Она появилась бы и утром, но пустоту отогнало неожиданное событие на участке.

Уже рассвело. Подъехала с завтраком тетя Паша. Кондрашов умывался. Громкие выкрики донеслись из крайней палатки.

Кто и что выкрикивал, Кондрашов не разобрал, как увидел выскочившего из палатки Папина, а за ним Еремина. Папин кинулся к своему самосвалу, но Еремин ухватил его на подножке, швырнул на землю. Папин вскочил, бросился за машину. Еремин не отставал. В руках у него оказалась заводная ручка. Словно играя в догоняшки, они носились между машин молча, задыхаясь от быстрого бега.

Кондрашов услышал голоса:

— Пусть проучит Папина…

— Еремин уже бил его! Помнишь, лежал в палатке?

— Не в пользу, видать, пошло.

— Аристократ завелся! Доведись до меня, я б его…

К Кондрашову подошел Алимбаев. Сказал возбужденно:

— Котенка, помните, нашли, к вам в больницу завозили? Папин его сегодня об землю… сволочь!

— Но нельзя же драться!.. Еремин, Папин! — закричал Кондрашов.

Папин бросился в степь, зная, что Еремин старше, тяжелее, не догонит. Еремин в самом деле стал отставать. Тогда Еремин приостановился, метнулся назад и, пока поняли, что он намерен делать, уже был в своем самосвале. Кондрашов кинулся к нему, да не успел остановить. Еремин завел мотор, повернул за Папиным. Папин бежал, пока машина разворачивалась, кидался влево, вправо, снова бежал, стараясь поскорее добраться до реки. Но уходить от Еремина было трудно. Задыхаясь, следом за машиной бежал Кондрашов.

Расстояние между ними и Елесом сокращалось. Вот Папин сделал последний крюк и бросился к воде. Еремин развернулся, погнался за ним. Люди у палаток замерли. Кто-то шагнул вперед, побежал. За ним остальные. Не оглядываясь, Папин бежал, слыша за спиной грозный гул самосвала.

У берега они оказались почти вместе. Прямо с бега, Папин бросился в мутную воду Елеса. Еремин затормозил.

Вылез, посмотрел вниз. Молча забрался в кабину, отогнал машину от реки.

Подбежал Кондрашов. Распахнул дверку. Сердито выкрикнул:

— Вы с ума сошли! Не хватало, чтобы… Поставьте машину на место!

— Так я ж его попугать решил, — тая усмешку, ответил Еремин. Папина отнесло вниз почти на километр, пока он подплыл к берегу, стал выбираться на правую сторону, видно, все еще боясь, что на левой опять встретится с Ереминым.

Последней к берегу подбежала Капитолина Михайловна.

— Что тут происходит? — спросила, тяжело дыша. — Тетя Паша ждет там! И взрывник.

Они вместе пошли от реки к палаткам.

Взрывник Кондрашову понравился. Звали его Сократ. Густые черные волосы кольцами падали на лоб. Но лицо было прямое, нос тонкий, и, после пристального взгляда, в нем угадывался грек.

Он приехал под вечер, с какого-то дальнего объекта. Приехал усталый и сразу же завалился спать.

Об утреннем происшествии он ничего не знал и за завтраком рассказал столько анекдотов, что сразу стал своим на участке, словно жил здесь с первых дней.

Он рассказывал разные истории и по дороге к будущей дамбе, будто за тем и приехал, чтобы повеселить людей. Ему понравилась степь, место для стройки, люди, теплое осеннее солнце, Елес.

— Значит, дамба пойдет по берегу, — после осмотра сказал он.

— По берегу, — подтвердил Кондрашов.

— Срок произведения взрыва?

— Как можно скорее.

— К Седьмому ноября, устраивает?

— Вполне, — веря в то и не веря, согласился Кондрашов.

— Салют в честь праздника, неплохо? Примерно сорок-пятьдесят тысяч кубометров земли: подняли, опустили, сели покурить! В переводе на технику, — прищурил глаза, подсчитывая в уме, — одной землеройной машине работы на две тысячи дней, двадцати машинам — более трех месяцев. А мы это организуем за восемь секунд.

— Когда приступим? — нетерпеливо спросил Кондрашов.

— Сегодня подпишем договор, через день приедет помощник, начнем рыть ячейки для взрывчатки. Ваш экскаватор, наш мастер.

Подписав договор, Сократ уехал. После обеда состоялось торжественное заселение двух первых сборных домов. Точно игрушечные, стройные и красивые, с резными наличниками и карнизами, с тесовыми крылечками стояли они рядом, словно на выставке. Собрались почти все строители. Вход на каждое крыльцо был перевязан бечевкой, за неимением ножниц мастер Иван Иванович вручил Кондрашову перочинный ножик. Сам он шел за Кондрашовым, радостный, взволнованный, совершенно усыпанный яркими веснушками. Ему хотелось первому услышать, что скажет начальник участка о собранных домах.

Кондрашов перерезал бечевку, поднялся на крыльцо. Открыл дверь. Остановился в нерешительности: входить или нет? Пачкать свежеокрашенный пол, зеркально блестящий, или посмотреть, отойти, дать полюбоваться другим отсюда, с крыльца, и снова запереть, оставить его таким вот свежим, чистым, приветливым тем, кто придет сюда осваивать степные земли? Жить негде, а то бы оставил!.. Вошел. Посмотрел комнаты, кухню. В душе шевельнулось старое: сам когда-то строил, придирчиво приглядывался к каждой мелочи. Сдавал дома приемным комиссиям. Волновался. Правда, не такие вот, а большие, восемнадцати, двадцати четырех, сорока восьми квартирные. Но все равно, каков бы ни был дом, он дом.

За Кондрашовым прошли по комнатам Власов, Алимбаев, за ними шоферы, еще кто-то, осторожно, стараясь не нарушить чистоту, от которой на участке уже основательно поотвыкли. Кондрашов крепко пожал руку мастера:

— Спасибо! Перебирайтесь и живите. Мы подождем следующие дома.

Так же осмотрели и второй дом: благоговейно, не веря, что где-то через неделю-две и они оставят палатки, поселятся по-человечески, «по-барски», как сказал Власов.

Подошла машина из райцентра. Из кабины вылезла Капитолина Михайловна. Сказала, словно извиняясь за отсутствие:

— Ездила прощаться с Жандарбековым. Он очень заинтересовался нашими раскопками, просил написать ему из института, когда определим характер находок. И заказала бронь на билет.

— На билет? — переспросил Кондрашов, хотя знал, что Капитолина Михайловна на днях уезжает.

— На послезавтра. Пора, Владимир Борисович. Завтра мне надо выезжать. Сдать багаж, зайти в краеведческий музей.

— Да, конечно, — не совсем впопад ответил он.

Снова, почти физически, почувствовал Кондрашов пустоту. Завтра Капитолина Михайловна уедет. Ну и что? — говорил он себе. Когда-то она должна была уехать! И кем она тебе приходится, чтобы ты переживал ее отъезд? Помнишь, как недоволен был, когда она приехала со своими цветастыми парнями? Вся жизнь состоит из встреч и расставаний. Сколько встречалось в жизни разных людей, не перечесть! Одни забывались сразу, другие какое-то время помнились. И лишь малая часть оставалась в памяти с правом постоянной прописки. Выше голову, Кондрашов! Может быть, это сейчас ты думаешь о ней много, как бы поселил ее в себе. Пусть пройдет время, останется ли она такой, как сегодня, — все в жизни проверяется временем.

И опять ловил себя на мысли, что о Капитолине Михайловне думает больше, чем о жене.

Остался всего один вечер, в который они могут поговорить с Капитолиной Михайловной, а завтра Кондрашов будет уже один в вагончике. Сократ приедет, еще кто-то с ним.

Он ждал этот вечер. Ужинал торопливо, поднялся из-за стола первым. Хотелось сказать Капитолине Михайловне что-то особенное, доброе. Как жалел он, что за много дней, проведенных вместе на участке, они так мало были вместе.

Разговор не состоялся. Оказалось, один из ящиков плохо заколочен, и Капитолина Михайловна сняла крышку, стала переколачивать. Подошел Еремин, напросился в помощники. Осмотрел другие ящики, стучал, возился с ними. Потом подсел к Кондрашову, заговорил о навесе для машин: зимой оставлять на ночь самосвалы под открытым небом плохо. Капитолина Михайловна умылась перед сном и отправилась спать.

Ушел спать и Кондрашов. Лежал и думал о шлюзах, о квартире, оставленной на попечение тещи — бывшей тещи! — об отъезде Капитолины Михайловны, пока думы не свернули на Сашу. Снова и снова спрашивал он: как же все получилось? И не находил ответа.

Собственно, будь рядом жена, она тоже не смогла бы ответить вразумительно. Это было неожиданно и для Саши — ее поспешный отъезд. Определеннее выглядело начало, когда она впервые после долгого времени встретила Макарьева. Как радовалась встрече и стыдилась этой встречи, понимая, что она замужем, что у мужа несчастье, он живет в колхозе, верит ей, она не имеет права быть бесчестной. Потому так настойчиво запросилась в деревню. Но любовь оказалась сильнее разума, деревня не спасла ее от Макарьева. Она сама ездила к нему, искала встреч. А когда снова вернулась в город, а Кондрашов стал работать в Елесе, уже ничто не пугало Сашу, она словно плыла по течению. Завершением всего была вечеринка в доме Кондрашовых, на которую Саша рискнула позвать Макарьева. Она боялась, что в субботу может приехать муж, но он не приехал. В воскресенье уже не ждала его. И когда Кондрашов появился, все в ней выплеснулось наружу: обида за испорченное настроение, страх, стыд и растерянность. Почему-то ей казалось, что муж подойдет и ударит ее. Тогда, видно, она сразу бы ушла из дому. Но он не ударил. Не сказал ничего обидного. Мало того, отнесся к вечеринке и к присутствию Макарьева непонятно терпимо. Это вызвало другую обиду, почти ненависть: ему все равно, что делает жена, как проводит время, с кем встречается!

Теперь все это осталось позади. Она уехала, даже не предупредив Макарьева телеграммой, чтобы встречал. Хотелось появиться внезапно, удивить, обрадовать приездом. Да все получилось по-другому. Квартира, адрес, которой дал Макарьев, оказалась на окраине Москвы, далеко за Останкином. Макарьева она там не нашла, жил его товарищ, летчик, с матерью. Встретили они Сашу настороженно.

— Супруга вы ему или как? — спросила мать летчика.

— Пока мы только друзья, — ответила Саша.

— А ребеночек, значит, от него?

— Нет.

— От другого?

— Я была замужем.

— Разошлись, стало быть?

— Со Славой я давно дружила, еще до замужества.

Эта женщина с суровым морщинистым лицом не верила ни одному слову Саши. Ее глаза выдавали презрение.

Сын ее был в отпуске, но каждое утро уходил из дому и возвращался поздно ночью. Все обещал привезти Макарьева, но будто бы не находил его. Он тоже косо смотрел на Сашу, словно сна нарушила приездом спокойный ритм этой семьи.

Макарьев появился лишь на третий день. Был он усталый, чем-то озабочен, хотя и поцеловал Сашу, но держался совсем не так, как раньше. Она заметила это сразу, как он вошел в дом, сердцем почувствовала. И разговор начался невеселый.

— Приехала, — не очень-то восторженно проговорил он.

— Как видишь, — в тон ему ответила Саша.

— Извини, что я… совершенно непредвиденные дела…

— Я не предупредила тебя, — подсказала она.

— Да, — ухватился он за слова. — Ты могла бы сообщить.

Майя не бросилась к Макарьеву. Мама говорила ей, что они будут ехать поездом, и это нравилось ей. Потом ехали автобусом. И хотя ехали долго, это тоже нравилось Майе. Но когда приехали, когда прошел день, два, наступил и пятый, ей стало скучно и захотелось домой.

Приезд Саши застал Макарьева врасплох. Хозяйка явно потешалась над положением неожиданной гостьи.

— Давай выйдем… — попросила Саша.

Он понял ее, пропустил вперед. Это было самое лучшее, чтобы не разговаривать на глазах у хозяйки.

Они прошли до скверика, заросшего диким кустарником, с несколькими хромыми скамейками и неметеными дорожками. У Саши подкашивались ноги. Села. Сел и Макарьев.

— Думала, не дождусь! Понимаешь, одна, в чужом месте, а тебя нет и нет. Майя спрашивает, зачем мы сюда приехали? Здесь так холодно, и хозяйка… я ей определенно не нравлюсь!

Он ответил не сразу:

— Видишь ли… мне придется на время оставить тебя одну.

— Ты не ждал меня? — тревога этих дней прорвалась в голосе Саши.

— Ждал, конечно, — говоря, мельком взглянул на часы.

Он плохо знал, что женщины способны замечать малейшие движения, малейшие изменения голоса и делать почти безошибочные прогнозы. Саша дважды уже предложила ему вопросы, на которые он ответил утвердительно, ухватившись за них.

Она не стала уличать его, боясь, что Макарьев может обидеться.

— Как твоя учеба?

Он опять ответил не сразу:

— Пока ничего. То есть, занятия начнутся с октября, не совсем решено с учебой. Командование предлагает еще послужить год. Время мирное, но… обстановка требует беспрестанного внимания.

Нет, он не ждал меня, подумала Саша. Не ждал. Только скрывает.

— Что же мы теперь будем делать?

— Жить! Я стану приезжать к тебе. Не часто, но…

— Как это: приезжать? Ты живешь в общежитии?

— Почти. На квартире у товарища, — ответил Макарьев.

Больно и стыдно было слушать ей слова Макарьева. Хоть бы сказал, как долго будет он держать ее в стороне от себя. Или всегда? Не спросил, как доехала, что дома, ни слова о будущей ее работе: школы укомплектованы, чем ей заниматься? Или сидеть на иждивении… у кого, у нового мужа?

— Хозяйка тебе говорила что-нибудь обо мне? — спросил он.

— Нет.

Это, похоже, успокоило его.

— Когда ты еще приедешь?

— Ну… дня через три, — проговорил он нерешительно. — У меня же служба! Но сегодня я буду с тобой. Останусь у тебя ночевать. Ты уложи Майю пораньше.

Она отшатнулась от Макарьева.

— Нет, нет! Ночуй дома. Не надо…

— Ты что? — рассмеялся Макарьев. — Ты же ко мне приехала?

— К тебе, но… не надо.

— Не дури. Иди, я приду попозже.

— Не приходи! — почти выкрикнула Саша. — Майя, где ты?

— Здесь я, мама.

— Пойдем, Майечка! — потянула ее за руку.

Дома еще, когда Саша собиралась к Макарьеву, потом в дороге слабо жила мысль: зачем она уходит от мужа? Убегает, увозит дочь, ломает свою семью. Что для нее плохого сделал Владимир? Был невнимателен? Нет. Изменял ей? Нет. Увез в деревню? Она сама поехала. Что с ним произошло несчастье? Это могло случиться не только с ним. И с Вороновым, и с Абрамовичем. Что много времени Владимир отдавал работе и мало был с ней, с Сашей? Но ведь он же был начальником управления, это очень большая и трудная работа.

Но Саша раньше заглушала в себе эту мысль. И вот теперь она пришла как бы во весь рост: зачем ты ушла от мужа? Представляешь ли ты, какую боль принесла Кондрашову своим побегом? Ты не любила его? Не лги себе. Он благороднее Макарьева, внимательнее, честнее. Да, честнее.

Так зачем же она уехала от мужа? Отец помог? Это отговорка, у нее своя голова. Искала что-то новое? Нет. Больше любила Макарьева, чем Кондрашова? Нет. Что же тогда?

Она шла к дому, почти не видя дороги. Дергала Майю за руку, когда та отставала.

Видно, нужна была эта поездка, чтобы на расстоянии, вдали от дома, увидеть себя как бы со стороны, как видится другой человек, чья-то чужая жизнь.

Сколько раз уже Майя спрашивала: «Когда мы поедем к папе?» Не назад, не домой, а к папе. Как к нему вернуться, с какими глазами, что сказать? Что не жила с Макарьевым? Разве это оправдание!

Войдя в квартиру, Саша стала торопливо собирать вещи.

— Что, домой поедем? — радостно спросила Майя.

— Да, родная, домой, — ответила Саша.

— А папа будет нас встречать?

— Папа?.. — с усилием сдержала слезы. Какой стыд! Как она посмотрит в глаза Владимиру? Поймет ли он, что она пережила?.. Он поймет, но Саша будет помнить это всю жизнь.

Ночь она провела тревожно. Был ветер, несколько раз казалось, кто-то стучится в окно. Потом звуки определились: о карниз крыши бились ветви дерева. Плача, она прижимала к себе сонную Майю — единственное, что у нее осталось на всем свете.

Потом заснула. Собственно, думать было не о чем, все решилось, все стало на свои места. Домой она не могла возвращаться сразу, потом, может быть, вернется. Как? Этого она не знала. К матери ехать не хотела. Потому решила остановиться у тетки, побыть у нее несколько дней. И сказать, что вернулась с дороги, не доехала до Москвы. А там видно будет.