Поезда туда не идут

6

Прошло два месяца.

Стоял морозный декабрьский день. Плотный снег покрыл широкие разбеги степи. Дальние горы, смутно маячившие в знойные летние дни, казалось, подошли ближе. Позавчерашний буран намел в деревне снежные баррикады: к правлению колхоза не пробраться, школу замело до окон.

Застегивая пальто, Кондрашов вышел во двор. Над крышами изб столбами стоял дым. Но настроение было приподнятое. Наконец-то, после полутора месяцев одиночества, он снова едет в город, к семье.

Высокий старик в рыжем полушубке, перехваченном по поясу супонью, возился у саней. Только лишь успевал оправить постромку у кургузой, с коротко стриженным хвостом серой кобылки, как она снова, высоко перебирая ногами, путалась. Старик злился. Он стукнул кнутовищем кобылку по боку. Та присмирела.

Наконец сани тронулись.

Дорога потянулась через колхозный сад. Приземистые, с широко разбросанными путаными ветвями стояли яблони и груши, гордо высились орешины, дремали суровые с виду узловатые урючины. Какая тут благодать должна быть летом, думал Кондрашов.

Мысли прервал старик. Подобрав под себя ноги, он то и дело понукал лошадей. Потом спросил или высказал свое мнение:

— Стало быть, твердо решили обосноваться в деревне.

Кондрашов усмехнулся: что в том нового, многие живут! Ответил сдержанно:

— Решил.

— Дети есть? — подстегнув лошадь, спросил старик.

— Есть. Дочь.

— Плохо.

— Почему же?

— Потому, — протянул поучительно, — сами здесь, стало быть, а институты в городе. Несподручно получается.

— А, вот ты о чем! Не страшно! Дочь у меня, Терентьевич, еще мала. Пока подрастет, много воды утечет.

— Это так, — неторопливо согласился старик, — воды много утечет. Да и сами, видно, к тому времени утекете в город.

Чувствовалась насмешка, только сказана была совершенно серьезно. Следовало что-то ответить, и Кондрашов суховато промычал:

— Посмотрим, как оно будет.

Стали мерзнуть ноги. Кондрашов подогнул колени, прикрыл краем пальто. Не оборачиваясь, старик скосил глаза, заметил движение. Молча нагнулся в передок саней. Вынул из-под сена собачью полудоху — без рукавов, сшитую буркой. Положил рядом:

— Грейся. Мороз чести не знает.

— Спасибо, — ответил Кондрашов.

Тянулись невысокие косогоры, поля, оставленные в зиму людьми полевые станы. Тишина была поразительная, только глухой стук копыт по успевшему отвердеть снегу да легкий, скрипучий шелест полозьев. Пока трактор не пробьет дорогу после бурана, автомашиной не проехать.

Приподнятое настроение Кондрашова стало гаснуть. Пришли думы, они и здесь не оставляли его, на новом месте жительства.

За полтора месяца он освоился, успел немного привыкнуть к деревне, к однообразию степи, начинавшейся со всех сторон сразу же за огородами. С городом, конечно, ничего общего не было. Народ другой, думы другие, жизнь другая.

Попал он в Знаменку случайно. После многих семейных переговоров Саша согласилась, что ему, пожалуй, в самом деле лучше всего ухать: видела, как он мучился. Кустов из Сельэлектро ничего подыскать не смог, хотя и взял бы Кондрашова, будь место. Матушкин из Межколхозстроя предложил Знаменку.

Работы в колхозе оказалось много. Заканчивалась постройка типового коровника, капитально ремонтировались конюшни, приводилось в порядок старое здание клуба, закладывался сад, задумывалось строительство Дворца культуры. А на дворе — конец октября, надо поторапливаться. Кондрашов с жадностью набросился на работу, целые дни с рассвета дотемна проводил с людьми. Уставал, не высыпался, где требовалась помощь, там он надевал фартук и становился каменщиком, плотником, штукатуром. Какое было счастье, что ты нужен людям, что прошедший день добавил еще что-то к сделанному ранее! Его радовали новые крыши на конюшнях — железные, не камышовые! — просторный новый коровник, с автопоилками и доильными аппаратами, еще пахнущее краской здание клуба, сад, спланированный им и уже засаженный деревьями. Вместе с колхозниками он неделю копал ямы, таскал молодые яблони, вишни. С непривычки к физическому труду, набил полные ладони мозолей, с сизыми кровоподтеками. Но это вознаграждалось сторицею — точка опоры найдена, он живет, работает, радуется каждому новому дню. Если бы вместе с ним в деревне была семья!

Председатель колхоза Михаил Елизарович Харитонов — рыхлый толстяк, с широким мясистым лицом — оказался сердечным человеком. Когда-то колхоз числился в отстающих, Харитонов сам вызвался пойти сюда — он работал заместителем заведующего райсельхозотдела, — и хозяйство стало расти. Год от года множились доходы, поднималось настроение людей, строились новые дома, заводился породистый скот. Теперь «Красный луч» занимал твердое место среди перспективных середняков, как говорили в райкоме и райисполкоме.

— Поработаем с тобой годков десяток, — говорил Харитонов Кондрашову, — доведем масштабы по всем видам, а потом… потом так и останемся здесь. Какой дурак от хорошей жизни бежать станет, скажи? А десять лет понадобится, чтобы все сделать как положено. Я ведь, — добавил председатель доверительно, — хочу из нашего «Луча» самый передовой по району сделать! Пусть там кто как, а у меня на этот счет планы железные. Сейчас для подъема все возможности налицо: внимание к селу, простор для инициативы, ссуды, если ты что толковое надумал, стройматериалы. Не зевай только, шевели мозгами.

На партийные дела Кондрашова смотрел строже:

— Надо же было достукаться, чтобы исключили!.. С партией не играй, партия — святое дело. Доведись до меня такая беда, не знаю, что бы и сделал. Повесился бы от сраму! — это прозвучало чистосердечно. — Я в партии с первого дня войны и что б где когда в сторону или в обход жизни — ни-ни! Ни на волос. Может, горком ваш в чем перегнул, но такую крутую меру применяют редко. Все равно, что расстрел в военных условиях. Исключение из партии для коммуниста смерти подобно! Ну, а о тебе что: будь коммунистом, если даже и утвердят решение. Лишишься партбилета — душевно оставайся коммунистом. В сердце. Это великое дело — жить для партии.

Колхозные коммунисты знали, что Кондрашов исключен из партии, но шел третий месяц, а бюро обкома все еще не рассматривало его дела. Партбилет был у него, он платил членские взносы, ходил на партсобрания, однако чувство отчужденности от семьи коммунистов не покидало его. Видно, это было заметно, потому в порядке партийного поручения его обязали помочь в работе клубней самодеятельности. На отчетно-выборном собрании хотели избрать заместителем секретаря парторганизации, но Кондрашов сам упросил коммунистов не делать этого. После бюро обкома видно будет, как повернется дело…

Саша обрадовалась приезду мужа. Кондрашов даже удивился вниманию, с которым она оглядывала его, угощала обедом, расспрашивала о деревенской жизни.

— Кроме работы, — говорила сна, — я почти не выходила из дому. Совсем затворницей стала. И часто думала о твоей деревне. Даже, кажется, полюбила ее.

— Но ты никогда не была в Знаменке!

— И что же? Я представляю ее по твоим письмам.

— Письма и действительность — разные вещи. Позавчера был буран, дорогу замело, восемнадцать верст я ехал на санях, как во времена Ивана Грозного. Уже на тракте сел в автобус.

— С каким бы удовольствием я поездила на санях!

Кондрашов радостно слушал ее. Пожалуй, жена мало изменилась, только глаза стали строже. И волосы уложены, как прежде, в добрые времена. Как он хотел, чтобы она хоть ненадолго, в честь его приезда, была такой, как прежде. И желание сбылось.

Пока она убирала посуду, Кондрашовым завладела дочь.

— Ты совсем к нам приехал, папа? — спрашивала она.

— На один день, моя маленькая. У меня там работа!

— А автобусы в твоей деревне какие, такие же голубые и зеленые, как у нас?

— Там ездят на лошадях и на грузовых машинах.

— А почему нет автобусов?

— Им некуда ходить. Школа, магазин, кино — все рядом.

— На одной улице? — допытывалась Майя.

— Да. Там всего одна улица, длинная такая!

— Вот хорошо… Ты возьмешь нас с собою?

— Вы приедете ко мне летом. Будет много травы, цветов, овощи станут поспевать. Потом поспеют яблоки, вишни, урюк.

— А мама сказала, что мы скоро к тебе поедем! Как ты приедешь, так и мы поедем. Так и сказала!

— Но там, Маечка, нет детского сада.

— Ой, как хорошо! — захлопала в ладоши. — Я так не хочу ходить в детский садик. Все время заставляют супы есть и каши. А когда спим, Эрик меня за коску дергает. Юлия Алексеевна его в угол ставила, вот!.. А вчера и еще вчера мама пришла за мной, а с ней пришел дядя военный. Сказал: «Здравствуй, Майя». Я ему ничего не сказала.

— И он остался там, у садика? — не думая, спросил Кондрашов.

— Нет, шел с нами до дому. И сказал: «Вот вы где живете!» А я ему ничего не сказала. А мама сказала, что нельзя к нам заходить, а то ты узнаешь.

— Что же он сказал? — ловя себя на мысли — нехорошо выспрашивать у ребенка про мать, Кондрашов все же не удержался.

— Сказал: мы еще увидимся. А я не хочу с ним видеться. У него шинель серая-серая, не такая, как у милиционеров.

— Ладно, Маечка, не нужен нам этот дядя, не будем о нем говорить.

Но в голове уже теснилось: кто? Неужели Макарьев, старый товарищ Саши, за которого она собиралась выходить замуж, да Кондрашов перебил свадьбу? Но Макарьев служит где-то в Белоруссии. Года два писал: как живет, какая погода. Потом бросил. Неужели опять появился здесь? Ничего особенного в том нет, если этот военный был и Макарьевым: Саша пять лет замужем, у нас дочь…

Саша вернулась из кухни веселая. Скомандовала:

— Быстро спать! Ты, Майя, ляжешь сегодня на диване.

— Я хочу с папой! — чуть не заплакала она.

— С папой завтра. Мне надо с ним кое о чем поговорить.

Разговор в самом деле был важный и затянулся надолго. Саша решила переехать в Знаменку. Ей посоветовал директор школы. Нет, нет, он не хочет избавиться от нее, для этого нет оснований. Он очень добрый человек. Сказал: вы не должны оставлять мужа одного, тем более, когда ему тяжело, жена должна быть рядом. Это верно. Она ходила уже в облоно, разговаривала. Все получается на редкость удачно: в Знаменской школе учитель Шаповалов просит перевода в райцентр, там у него мать и отец. На его место может поехать она. Правда, уже скоро половина учебного года, не время менять учителей, но страшного ничего нет, такое случается. Если Владимир согласен, она может завтра же уволиться, взять направление и ехать. Ходила и в горком партии, там сказали, что снимут с партийного учета, если будет направление облоно.

Кондрашов думал об этом, пока жил в деревне, хотел сам позвать ее к себе. Сейчас согласился не сразу. Если оставить квартиру, при надобности ее не враз получишь. Майя ходит в детсад, в колхозе только летом работает сезонная площадка. Дела у него хороши, если и дальше пойдут так же, то летом он будет строить уже не коровники, а колхозный Дворец культуры, новую школу, магазин, новое здание правления.

Саша упорно настаивала на переезде. Квартиру сдавать не следует, ее можно поручить двоюродной сестре: она с мужем живет на частной. Нет в колхозе детского садика? Не велика беда, Майя будет дома. Зато какой в деревне воздух! Все лето свежие овощи, фрукты.

— Послушай, — предложила она, — давай позовем к себе твою мать.

— Не поедет. Она привыкла жить с дочерью.

— Приедет! Напишем ей, что у тебя случилось несчастье, переезжаем в деревню, пусть поживет с нами хоть зиму. Вышлем ей денег на дорогу.

Он согласился. Было бы хорошо, когда б приехала мать. И за Майей присмотреть и за домом. Как он мог подумать, что в городе Макарьев. Жена согласна уехать в деревню, согласна, чтобы с ними жила его мать, сама предложила, уже была в облоно, в горкоме, разузнала, уговаривает его. Но о ком же сказала Майя: мама приходила в садик с военным? И что шинель у него серая-серая, совсем не такая, как у милиционеров.

Осторожно, но все же он спросил:

— Ты сама берешь Майку из детсада?

— А кто же еще? У меня уроки кончаются в четыре двадцать. Пока иду — пять. Я стала пешком ходить из школы, знаешь, как хорошо!

— Раньше ты всегда ездила на автобусе.

— Пешком лучше. Вроде прогулки.

— Что же, давай переезжать в деревню. Поживем, посмотрим.