Поезда туда не идут

10

В конце января все строительные работы, намеченные на зиму, были окончены. Строительные бригады перешли на ремонт сельскохозяйственного инвентаря.

Кондрашов сдал последние табеля, акты на расход материалов, акты приемной комиссии и, довольный окончанием дел, домой пришел рано.

— Не мешало бы отпраздновать этот день, — смеясь, сказал жене. — Крепко мы провернули: вместо марта справились в январе. Знаешь, если пожить здесь года три-четыре, совсем не потянет в город.

— Да, но эти три-четыре года…

— Конечно, они покажутся долгими, когда у человека все время чемоданное настроение. А я уже привыкаю. И ты, похоже. Знаешь, я боялся отпускать тебя на каникулы к родным. Думал, поживешь неделю, откажешься возвращаться сюда. Но ты молодец! Даже меня отговариваешь от города. Сам бог послал мне такую хорошую жену. Летом я тебя на курорт отправлю, отдохни. Надо отдохнуть.

— А тебе?

— Мне лишь бы побольше работы, это мой отдых! Мы тут с Майкой в саду поставим палатку, раскладушки и так отдохнем, лучше всякого Кисловодска. А ты нам станешь письма писать, каждый день. Или через день, а то и погулять тебе некогда будет.

Кондрашов был доволен: Саша вернулась, но усталая, как ему показалось. Возмущалась, что сестра загрязнила квартиру, что отец выпивает.

Говорила о городе мало. Боялась, чтобы как-нибудь не проговориться о встрече с Макарьевым. Они стояли тогда, кажется, рискованно долго: мать дважды выходила на крыльцо, кашляла, давала понять, что пора возвращаться. А они стояли. Договорились: Макарьев пришлет письмо с новым адресом, на главпочтамт, до востребования. Саша тоже обещала писать. Обещала все, что он просил: не забывать, непременно дать знать, если она летом поедет на курорт — он ее найдет, встретит в пути, проводит. Обещала выслать фотографию.

Раскаивалась ли она после во всем? И да, и нет. Конечно, ей не следовало этого делать, она замужем, мать ребенка. И тут же оправдывалась перед собой: что она совершила плохого? Она не дошла до крайности, не пала, не изменила мужу! Это была последняя встреча. Больше она не повторится, даже если б Слава и жил в городе.

Ей нельзя было вспоминать о городе. Она задолго до занятий уходила в школу, а к приходу мужа в доме собирались дети, так было легче.

Утром Кондрашов пошел в правление. Увидел в приоткрытую дверь Харитонова. Несколько дней председатель был хмур, ходил чем-то озабоченный, в правлении бывал не часто. Но, кажется, не болел.

Кондрашов вошел в кабинет. Харитонов склонился над книгой. Красный, вспотевший, что-то выписывал в ученическую тетрадь, яростно нажимал карандашом на бумагу. Строчки ползли вкривь и вкось, наплывали друг на друга. Увидел Кондрашова, поспешно захлопнул книгу, схватил тетрадь, сунул в стол. Потер тыльной стороной ладони тугую шею. Помолчал, моргая глазами, словно школьник, захваченный врасплох за запрещенной книгой. Потом сказал:

— Садись, коль зашел.

Кондрашов сел.

— Рассчитался? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Бухгалтер тебя на правлении к премии представил. Говорит, ни копейки перерасхода не нашел, тютелька в тютельку по смете.

Все еще отчего-то чувствуя себя неловко, спросил:

— Как теперь планируешь? Чем будешь в феврале заниматься? В город не хочешь поехать? С марта, после посевной, опять будем строить. До уборочной. Людей не хватает во время уборки, — пояснил, разводя руками, — приходится всех снимать. Как в армии, в момент генерального наступления. Потом снова будем строить. Писал в Межколхозстрой, чтобы бригады две мастеров дали, не обещают твердо. Может, отдохнешь в феврале?

Кондрашов покачал головой.

— Не ко времени отдых. Зима, к тому же жена занята в школе.

— Правильно! — подхватил Харитонов. — И я так мыслил. Какой отдых в феврале — снежками кидаться? Надо работать. Давай-ка берись за проект Дома культуры, а? — с видимым облегчением выдернул боковой ящик стола, вынул увесистую связку бумаг. Разрывая шпагат, горячо заговорил: — Берись! Тут у меня есть кое-что, да не совсем подходящее. Садись поближе, глянем вместе.

Раскрыл первую папку, вынул типовой проект колхозного Дома культуры. Из второй папки достал чертежи и смету клуба соседнего колхоза. Выложил еще какие-то бумаги. Сказал:

— Оба не нравятся. В типовом с виду все хорошо, но вот эти боковые балконы, — показал, — нам не подходят. Сколько на сколько они? Метр восемьдесят на метр тридцать, гнезда для кур. И тесноту в зале создают. Убрать бы их. В крайнем случае, пусть останется галерка, хоть и она ни к чему, как в подвал, в зал входишь. Потом общий вид: фасад вроде после землетрясения, сплошные пилястры. И этот купол над входом, он же ни для света, ни для поддержки крыши, кто знает, для чего. Думаю, что не из нашей архитектуры, с чего-то с иностранного содрали: шуму много, а красоты нет.

— Красоты нет, — подтвердил Кондрашов. — Если купол убрать, а вывести вот здесь, — показал карандашом, — торцевую крышу, лучше будет.

— У соседей проект толковый, хоть они и сами чертежи составляли. И планировка подходит, и фасад, да маловат зал, расширить бы суметь. И сцену повыше, чтобы декорации вверх убирать, как в городском театре. А сбоку, тут или тут, — где-то библиотеку пристроить, с читальным залом. Курсы какие надумаем проводить, место понадобится.

Пододвинул все папки к Кондрашову. Закрыл ящик стола. Осторожно спросил, вроде бы между прочим:

— У тебя как дома, все в порядке, Владимир Борисович? Жинка что, вечерами домовничает или отлучается куда?

— Всегда дома, — не понимая, ответил Кондрашов. — В кино только иногда ходим.

— Это хорошо, что дома.

К чему Харитонов спрашивал о жене? Но председатель пояснил:

— Собираюсь как-нибудь вечерком заглянуть. Не просто в гости, есть кое-какие размышления.

Саша тоже не поняла причины, когда Кондрашов передал ей разговор с Харитоновым. Вчера он заходил к ней в школу, сидел на уроке и ушел, не сказав ни слова. Председатель и раньше наведывался в школу, смотрел, чисто ли, тепло ли, и всегда говорил, доволен он или нет. А этот раз ушел молча.

На следующий день Кондрашов сел за проект Дома культуры. Ему хотелось создать красивое, удобное здание с наименьшими затратами на постройку. Чтобы оно не только украшало деревню, но служило бы толчком к строительству других зданий, которые придут со временем на смену избам.

На листах ватмана стали появляться первые наброски. Они безжалостно перечеркивались, изменялись, комнаты переходили с места на место, словно сами выбирали себе постоянное пристанище.

Работал Кондрашов с упоением, часто просиживая за лампой зимние ночи. Пришлось поехать в город, привезти справочники по нагрузке стен, по вентиляции, отоплению. Стал перечитывать основы строительной техники, восстанавливать забытое. К двум проектам, взятым у Харитонова, прибавилось еще три, добытых на время в областном управлении по делам архитектуры. Его работа была похожа на подготовку к защите диплома. Хотелось сделать что-то свое, оригинальное, что обратило бы на себя внимание.

Было и другое, что вело его, помогало в работе — желание реабилитации, надобность, необходимость. Он исключен из партии, снят с должности, уехал из города, растерял старых товарищей. Но морально он не умер, работает, творит. И не с меньшим запалом, а, быть может, с большим. Определенно с большим, ведь здесь иные условия, иные требования, иная среда, здесь куда сложнее, чем в стройуправлении. Это чувство жило подсознательно, не руководило им каждодневно, но оно было, существовало, оно заставляло искать, когда встречалось что-то непонятное, заставляло мыслить, дисциплинировало. Он не хотел выслуживаться, как иногда недальновидные люди определяют смысл этого чувства: честолюбивые помыслы никогда не были у Кондрашова первопричиной в его работе, в поведении. Он не использовал работу прикрытием, необходимым, чтобы забыться, почувствовать себя равным среди других. Его не мучила жажда заработка. Он был таким, как тысячи его современников, которые жили только в работе, а в бездействии умирали, которые сами искали работу, шли к ней и получали от этого удовлетворение. И чем трудней была работа, сложней, тем интересней. Это было и от воспитания, и от времени, и от партийного осознания нужности постижения нового, это определяло место Кондрашова на земле.

Скоро, как обещал, зашел Харитонов. Смотрел чертежи, говорил о делах, потом попросил Сашу выслушать его «по личному секрету».

Когда они вышли из комнаты, после разговора с глазу на глаз, Харитонов весело объявил, что у него гора свалилась с плеч и завтра он будет совсем другим человеком.

Проводив председателя, Кондрашов не смог скрыть улыбки.

— Послушай, жена, — шутливо заговорил он, — что все это значит? Не в любви ли объяснялся тебе председатель? Он так преобразился, так ожесточенно тряс руку на прощанье, можно подумать, в него вселился пыл влюбленного юноши. И все это при мне: вошел, увел тебя в другую комнату, объяснился! Я теряюсь в догадках.

Саша расхохоталась:

— Угадай, о чем мы секретничали с Михаилом Елизаровичем? Уверяю, тебе и в голову не придет. Он хочет учиться! Да, да. Именно за этим и приходил. Просил позаниматься по русскому языку. С марта в области открывается полугодичная школа председателей колхозов, райком обещал его направить. Приемных экзаменов нет, но, если начнет учиться и станет писать с ошибками, будет стыдно.

— К чему ему школа в пятьдесят лет?

— Значит, нужна, раз собирается.

— Своему делу он сам любого поучить может.

— Я удивилась, как горячо он говорил об учебе. И тому, что из всех учителей он отдал предпочтение именно мне. Так и сказал: «Только вам могу довериться».

— Что ты будешь делать с учениками, которые приходят к нам по вечерам? Закрывать свой филиал?

— Стану заниматься с ними через день.

«Секрет» Харитонова развеселил Кондрашова.

— Не взять ли мне председателя в соавторы проекта? Я же строитель, не архитектор, не проектировщик, вот и будем вдвоем доходить до истин!

— Тогда и меня берите к себе! — смеялась она.

— Было бы здорово!.. А ведь выстроим Дом культуры, да еще какой! Осилим, Саша! Знаешь, я нисколько не сомневаюсь в успехе. Ты читала письмо Ильяса? Разыскал-таки меня. Зовет на работу. Нет, не поеду! Что ты, сейчас я каждый день именинник!

— Кто этот Ильяс? Что-то забыла.

— Учились вместе в институте. Друг. Сидел в министерстве, в каком-то отделе, и вырвался наконец. Сейчас главным инженером в тресте «Риссовхозстрой». Зимой я встречал его в городе, да поговорить не пришлось, торопился в аэропорт. Надо ответить на письмо.

— Обязательно, — согласилась Саша. — Друзей не теряй.

Не откладывая, после ужина Кондрашов сел писать.

Начало получилось бурным:

Макнул перо в чернильницу, но долго держал над бумагой. В письме можно написать лишь суть, а надо было исповедаться, сказать, что думает, как понимает свое нынешнее положение. До сих пор такой исповеди не было. Да и мог ли он говорить тогда, сразу после катастрофы! Это теперь в какой-то мере отстоялось, легло по полкам, бери и рассматривай. И то не все. Много пройдет времени, пока все выкристаллизуется, осядет муть, забудется побочное, останется то, что в лабораториях называют результатом анализа. Убит человек. Прямая это вина Кондрашова или косвенная, умысел или недогляд, терпимость к недостаткам, либо ротозейство — суть одна: человека нет. И за это надо наказывать — он начальник, с него спрос.

Что такое начальник строительного управления? Он словно бог, пришедший на голый первозданный участок, на котором надлежит сотворить постройки, свет и воду, проложить дороги, посадить деревья и еще многое-многое. Он должен учить, воспитывать людей, заботиться об их бытовых условиях, следить за техникой безопасности, «вырывать» у треста машины и механизмы, строительные материалы, кого-то хвалить, отмечать, кого-то наказывать, бывать на заседаниях и совещаниях, искать экономию и резервы. В отличие от бога, он не имеет права перерасходовать лишнюю копейку и кубометр бетона или досок. Над ним постоянно висит меч собственной совести, а если меч притупился, напомнят ревизоры треста, главка, представители народного контроля, горком партии, рабочие на собрании. Его работу принимает придирчивая комиссия… Богу было куда легче.

За первым листом на стол лег второй, третий. Саша уже спала, а Кондрашов сидел и писал. Никогда и никому не писал он таких больших писем, но сегодня была необходимость сказать все, чем он жил.

Лег он поздно, не выспался, но встал довольный, словно ночь сидел с Ильясом и встреча эта оказалась самой теплой из всех встреч с друзьями за последние годы.

Днем произошло новое радостное событие: приехала его мать. Без телеграммы, без предупреждения. Он сидел за чертежами, когда увидел в окно Сашу и рядом с ней женщину. Не стал вставать, наверно, бабушка какого-нибудь ученика, нашкодившего в школе.

Он не узнал ее, когда она и вошла, в старомодном, длиннополом пальто, в валенках, закутанная в шаль. Только сердце подсказало.

— Помоги маме раздеться, — сказала Саша, — я с урока убежала…

Он не видел мать более трех лет, и за это время она, как показалось Кондрашову, стала еще меньше, суше и совсем седая. Не подумаешь, что родом из оренбургских казачек: статных, крепких, выносливых. Только глаза остались прежние — зоркие, упрямые. Он так был рад ее приезду, что не знал, о чем говорить, о чем спрашивать, и разговор поначалу шел отрывками.

— Как же ты… а? — говорил Кондрашов.

— Да вот, вишь…

— Хоть бы телеграмму…

— Зачем? Я сама…

— Зима ведь! Дороги сейчас какие?

— Все ездят, Володя.

— Намучилась, поди?.. Посиди, чай поставлю.

Засуетился у плиты, раздувая потемневшие угли. Подбросил дров, налил в чайник воды. Она смотрела на него, смахивая со щек слезы радости. Как отговаривала ее дочь, советовала подождать до весны, до оттепели. И хорошо, что не послушала! Далеко сын забрался, не враз отыщешь. Благо, шла колхозная машина, подобрала.

— Как там Лиза? — спрашивал Кондрашов.

— Сходственно, чего ей?

— А Степан?

— Мужик ее в почетах ходит. На портретах везде выставлен.

— Машинистом все?

— Ездит. Паровозов-то нет теперь, на других ездит.

— Холодно у вас?

— Сорок было, когда отъезжала. Стылая зима…

Дрова разгорелись, чайник запел. Кондрашов стал убирать со стола чертежи. Достал хлеб, масло, молоко.

— Ты к плите сядь пока, отогрейся с дороги.

— Да я не замерзла, пальто теплое. Ревматизма вот измучила, а то бы все ничего. Ноги пухнут по зиме. А летом легчает. В девках еще простудилась, теперь не излечишь.

Пили чай степенно, не торопясь. Мать попросила блюдечко. Наливала из чашки, брала на вытянутые воронкой пальцы, дула, отпивала маленькими глотками.

Сколько же ей лет? — думал Кондрашов. — Где-то под семьдесят. Семеро детей было у нее, теперь двое осталось: он и Лиза. Кузьма, самый старший, на финском фронте погиб; Николай утонул, в рыбацкой бригаде работал на Арале; Настя от тифа в войну скончалась, а Егор без вести в Отечественную пропал. Лешка в тюрьме сидит, тоже, считай, нет его: баламут из баламутов, в кого пошел — никто не знает. И с виду ни на кого не похож: черный, курчавый, как цыган.

Стало жить веселее. С приездом бабушки Майя перешла на ее попечение. Отпала надобность топить печь, мыть посуду — это тоже как-то само собою перешло к бабушке.

Аккуратно через день стал приходить Харитонов. Здоровался, шел к столу, раскрывал тетради и принимался за учебу. Чтобы не мешать, Кондрашов забирал чертежи, уходил на кухню.

В середине февраля на степь налетел теплый южный ветер. Солнце сразу помолодело. За несколько дней снежный покров осел, продрался на буграх серыми парными пятнами земли. Улица ожила, зазвенела детскими голосами. Залетали стаями воробьи. Во дворах громко загорланили петухи. Чуя оттепель, предвестницу весны, забеспокоились, замычали в хлевах коровы.

Кондрашов торопился: до отъезда Харитонова проект следовало показать на правлении, утвердить, чтобы уже в апреле можно было приступать к работам. Подгоняла и оттепель. Если весна будет ранняя, то колхоз окончит сев в первой половине марта, а во второй Кондрашов начнет рыть траншеи под фундамент.

Весна в самом деле собиралась прийти рано. После нескольких теплых дней пошел дождь. Мелкий, настойчивый, он упрямо проклевывал заносы, подтапливал лужами, и ноздреватый снег с каждым днем таял и таял.

Кондрашов несколько раз ходил в новый сквер, посаженный осенью прошлого года, останавливался, вглядывался в голые ветви деревьев, в простор неба, стараясь уловить контуры будущего Дома культуры. Деревья еще малы — трехлетки, четырехлетки, — Дом культуры придавит их, встанет над ними массой. Но года через три деревья поднимутся, раскинут кроны, заполонят ветвями сегодняшнюю пустоту междурядий, тогда Дом культуры как бы сольется с ними в едином ансамбле. Харитонов предлагает перед входом сделать фонтан. Так и говорит: «Несколько лет мечтаю увидеть фонтан. Хотел перед правлением установить или перед клубом, — места мало, красоты не будет. Значит, планируй здесь».

Он стоял и смотрел на деревья, на серые заплаты снега в междурядьях. Дождь настойчиво стучал по плечам, по спине, капал с козырька кепки. Как мало надо человеку для радости, для того, чтобы жизнь была полной, красивой! Любимое дело, покой в семье, добрые отношения с людьми. Кондрашов все это имел, вновь обрел после трудного месяца, когда казалось, что если не все, то почти все потеряно и никогда больше он не будет счастлив, даже когда найдет по душе работу, наступит мир в доме.

— Планируешь? — услышал за спиной голос.

Обернулся, увидел Харитонова и конюха Терентьевича.

— Фонтан делай в первую голову!

— Вместе со всей стройкой, — улыбаясь, кивнул Кондрашов.

— А ты вперед всего фонтан устрой.

— Еще нет водопровода!

— Моторчиком гонять будем воду первое время… Карюха собирается жеребиться, иду посмотреть, как она. Терентьич покоя не дает…

Шагнул было, остановился, подошел ближе:

— Ты, Владимир Борисович, фасад красками разрисуй на проекте, чтоб как картина был, в натуральном виде. Чтоб никаких возражений со стороны членов правления и актива, понял? Потрудись, прошу.

Кондрашов кивнул. Сказал:

— Фасад и интерьер.

— Это еще кого?

— Внутренний вид зала.

— А-а! Дельно. Но чтоб вид, очень важно!

Сколько забот у него! — провожая председателя, подумал Кондрашов. Семена к севу подготовь, машины, Карюха жеребится, с годовым отчетом сидел, дорогу собирается делать, фонтан просит не забыть. И на каждое дело надо поднять людей, организовать, повести. При всей заботе о деревне, не скоро еще Знаменка станет вровень с городом. И как хорошо, что есть такие Харитоновы на свете, неугомонные люди, великие труженики…