Поезда туда не идут

3

На дворе по-прежнему было пасмурно, сыро, грязно. Когда проснулся, Кондрашов не понял, утро это, день или вечер? Идти все равно некуда, нигде никто его не ждал. Голову давила тяжесть, руки словно одеревенели. Вставать не хотелось. Лежать бы так и лежать — месяц, год, два года…

В доме стояла непривычная тишина. Возможно, она была всегда такой, когда он с женой уходил на работу, а дочь в детский сад, но сегодня тишина чувствовалась особенно ощутимо.

Часы показывали половину двенадцатого.

Кондрашов встал, умылся. В столовой увидел завтрак. Рядом с тарелкой лежала записка: «Ушла в магазин. Подогрей чай. Мама».

Когда она ушла: час назад или только что?

Взглянул на письменный стол и вздрогнул: из зеркала на него смотрел двойник. Высокий лоб, заброшенные назад волосы, упрямый взгляд темных глаз, прямой нос, продолговатое лицо, метка на левой стороне, как от вдавленной десятикопеечной монеты. Двойник был удивительно похож на Кондрашова, только лицо помятое, как после бессонной ночи, в глазах усталость и настороженность, непонятным образом слившиеся воедино.

Подошел к зеркалу, вгляделся: не усталость в глазах, не настороженность, скорее — неизвестность завтрашнего дня. Растерялся ты, товарищ Кондрашов, сказал сам себе. И признался: растеряешься, коли на всем скаку выпадешь из седла.

Из расколотого неба нудно сочился дождь. Несколько минут Кондрашов смотрел, как неслышно падали на стекла мягкие, мутноватые от пыли, словно оловянные, капли, ручейками сбегая на переплеты рамы. В луже на тротуаре плавали зонтики пузырей.

Он прикрыл окно занавеской. Постоял. Увидел на диване папиросы. Видно, приходил отец жены, забыл. Взял папироску, размял табак. Когда-то, мальчишкой еще, немного курил тайком от матери. Помнил, как табак пьянил. Лет пятнадцать, двадцать после ни разу не пробовал. Зажег спичку, закурил. Во рту разлилась полынная горечь. После нескольких затяжек голова закружилась. Бросил папироску.

Сейчас придет мать. Увидит нетронутый завтрак. Посмотрит коротким внимательным взглядом. Она почти всегда молчит, когда приходит помочь дочери убрать квартиру, постирать, присмотреть за домом, если они уходят в театр или в гости. Потом вернется с работы жена. Пожалуй, жена тоже будет молчать. Не потому, что не о чем говорить: то, что произошло, можно обсуждать бесконечно. Оно теперь определенно повлечет совершенно не предвиденные изменения в жизни, которые невозможно и предугадать, жена это понимает. И тем не менее какое-то время будет молчать.

Разговор придет сам собою, когда можно будет говорить не вообще о жизни, а о том, что же надлежит делать завтра, послезавтра. Пойдет ли он на какую-то стройку или найдет другую работу? Какую другую? Грузчиком, как в дни институтских каникул? В проектную организацию, на должность рядового техника? Может, в изыскательскую партию? Он хорошо знает геодезию. Было бы неплохо года два поработать в степи, побродить с теодолитом, оторваться от дум, от города, от знакомых, отрастить бороду…

Раздался звонок телефона. Кондрашов вздрогнул. Трубку брать не стал, говорить ни с кем не хотелось.

Телефон зазвонил снова. Еще раз. Еще.

— Да, — простуженным голосом Кондрашов сказал в трубку.

Секретарь управляющего трестом просила зайти получить документы.

Он только положил трубку, как снова зазвонил телефон. Кондрашов зло ответил. Сразу же ворвался приятный рокочущий бас:

— Дома? Привет! Обзвонил все твои объекты…

Матейко, бывший главный инженер треста. По случаю какого-то семейного торжества он во что бы то ни стало хотел видеть в числе немногих приглашенных Кондрашова с супругой. Хоть на часок! Ради жены: бедная женщина целый день возится со стряпней, надо же отдать должное неутомимому труду домашних хозяек! Сбор к восьми…

Слушая, Кондрашов подумал: «Не знает еще».

Стал отказываться, ссылаясь на нездоровье.

— Да слышу, хрипишь, что старый паровоз! Приходи, подлечишься. Жду! Все, больше ни слова: жду!

Положив трубку, Кондрашов подошел к буфету. Было зло на телефон, на существование Матейко, на дождь за окном, на все, что окружало его, держало в стенах дома. Открыл буфет, налил рюмку водки. Стало немного теплее. Или показалось, что теплее.

Закрывая буфет, увидел на приемнике рукопись статьи о строителях. Отпечатанная на машинке, она была готова к сдаче в редакцию, только прочесть, исправить ошибки и подписать. Кондрашов даже удивился, увидев рукопись: мать или жена специально положили ее на видное место, думая, что еще понадобится. Схватил листки, разорвал, смял в комок и выбросил в ведро.

Снова пошел к окну, резко распахнул занавеску. Хоть бы погода разгулялась. Такая слякоть… и на дворе и на душе. Сколько это будет продолжаться? Нет, он не пойдет в трест за выпиской из приказа ни сегодня, ни завтра. Пусть она хранится для потомков!.. А Матейко, значит, не знает, что Кондрашов снят с работы и исключен из партии! Как-то проговорился бы или спросил, за что. Или посочувствовал бы. Сам был десятником, прорабом, начальником участка, пока дошел до инженера, потом до главного инженера треста, знает этот хомут!

В коридоре стукнула дверь. Послышался кашель матери. Кондрашов задернул занавеску, торопливо сел на диван.

Она сразу заметила, что он не ел, взволнован, курил. Не подавая вида, стала рассказывать, что Левашевы собираются ехать куда-то в Сибирь. Старуха ихняя сказывала. Чего людям не сидится на месте?

Сейчас спросит: почему не ел.

— Саша звонила? — спросила мать.

— Нет.

— Ну ничего. У нее тоже в школе мороки хватает. Говорила ей, учись на доктора! Нет, по-своему повернула, учительницей захотела стать… Чай-то, поди, готов, — подвинула стулья к столу. — Садись, я тоже поем с тобой. Набегалась сегодня.

Теперь так и будет, глядя на мать, подумал он. Все станут как-то отвлекать его от дум, рассказывать новости, которые его совсем не интересуют, пить вместе чай, делать какие-то услуги, ухаживать, как за больным. Может быть, в самом деле куда-нибудь уехать, пожить с год одному, дать возможность близким успокоиться, не мозолить им глаза? Сходить в Межколхозстрой, попроситься десятником на любой объект. Или в Сельэнерго, у них тоже стройки разбросаны по районам. Или в Главриссовхозстрой. Десятником возьмут, пожалуй. В Межколхозстрое начальником Матушкин, кажется, мужик деловой, Кондрашов его не знал, но слышал о нем. В Сельэнерго — Кустов, Николай Павлович. Шел в институте курсом старше Кондрашова. Кустов возьмет. Как-то он сам говорил: «Иди, Владимир, дам участок». Теперь он участок не предложит, но что-то найдет. Кто же в Главриссовхозстрое? Кто-то новый, недавно работает…

Странно: идти искать работу! Ничего в этом особенного нет, но Кондрашову еще не приходилось ходить по отделам кадров, предъявлять документы, ожидать в приемных, рассказывать начальству, кто он и откуда. После института сразу получил направление, потом было передвижение по службе и один перевод в другую организацию.

Мать поставила чай, разлила по чашкам. Села. Намазала на хлеб масло, пододвинула ближе к нему варенье. Спросила — словно так, между прочим, не собираясь спрашивать:

— Ты уже в свое управление не пойдешь?

— Нет, мама.

— И не надо! Сутками там пропадал, передохни. Работа не волк…

Она не хотела, чтобы он молчал:

— Варенье кушай, полезное оно. Может, рюмочку налить, а? Погода-то как раз… И я с тобой выпью. — Встала, принесла графин, налила рюмки. — Давай, Володя, — протянула руку.

Она не пила, изредка лишь отпивала глоток, когда случалось принимать дома гостей. Сегодня выпила всю рюмку, до дна. Долго нюхала хлеб, морщилась, пока отдышалась.

— Провались, кто ее придумал, — отодвинула рюмку. — Пакость, одно слово.

Кондрашов выпил без удовольствия. За компанию, чтобы не обидеть мать. Раньше как-то не замечал ее седых волос, обмякшего лица, опущенных плеч. Может, потому, что она была на десять лет моложе мужа, и этот разрыв в годах сам по себе делал ее более молодой.

— Мой-то, — заговорила она, — к этой дряни в молодости сильно пристрастен был. Редкий день трезвый домой являлся. И слова не скажи! Чуть что, один разговор: кто я, знаешь? Знаю, говорю, рожа ты пьяная, одно слово. А он кричит: буденовец я!.. Был, говорю, буденовец, да весь вышел. Глянь в зеркало, на кого похож! Тебя, говорю, Буденный на пять верст не подпустил бы к себе, знай наперед, что в будущем произойдет. Не за то Буденный воевал, чтобы такие, как ты, зенки наливали каждодневно… Да что говорить, — что воду топором рубить, все она целая. Расшаперит усищи, что кот на морозе…

Есть Кондрашову не хотелось, он без всякого удовольствия жевал хлеб с маслом, запивая чаем. То, что муж ее раньше пил, это он знал давно. К чему она рассказывает?

— В тридцатом году колхоз организовывал, чуть богу душу не отдал. Привезли его, помню, на санях: весь в кровище, бездыханный — кулаки подкараулили. Плечо разрубили топором, ногу переломили, шею порезали. Полгода отхаживала. Поднялся, отошел, ну, думаю, вот-вот, гляди, запьет. Ни-ни! На дух не стал принимать. До сорок второго года, как сына старшего на фронте убили, Петра. Потом на Михаила похоронную получили. Запил отец, сам не свой являлся домой. Над Шурой надышаться не мог, одна она у нас осталась… Ты уж береги ее, Володя, — провела ладонью по мокрой щеке. — Кто знал, что так все произойдет?

Кондрашов молчал. Что он мог ответить? Что всегда будет беречь Сашу? Он любит ее, у них дочь, и, если бы не эта беда, не было бы и разговора о том.

— Отец снова свое запел, мол, зря она вышла за тебя замуж, — доверительно сказала мать.

— Он это и раньше говорил, — ответил Кондрашов.

— Говорил, говорил.

Значит, дома был разговор. Неймется старику. И причина для разговора есть вполне уважительная.

— Ешь, Володя! Или еще выпьешь?

— Не хочу.

— Смотри. А старика не слушай, ему лишь бы все по-своему, как в голову ударит. Всю жизнь такой, как поженились.

— Поздно теперь говорить об этом, — ответил он. — Пятый год живем.

— И не надо говорить, ни к чему, — подтвердила она вставая. — Что есть, то и есть. Дай бог вам вместе жизнь пройти.

Но не ушла. Вздохнула, нерешительно спросила:

— Как ты теперь думаешь, Володя, дальше?

— Не знаю, мама, — признался он.

— Со старой работой уже кончено дело?

Не кончено, а сияли его, выгнали, уволили. Старая работа! Две недели назад ему и в голову не пришло бы, что будет говорить о своей работе, как о чем-то прошлом. Удивительно круто иногда поворачивает жизнь.

— Скоро Саша придет, — собирая со стола, сказала мать. — Наверно, она звонит.

Пошла к телефону. Послушала.

— Володю вам? А кто просит?.. Воронов?

Кондрашов замахал рукой. Мать поняла:

— Нет Володи, ушел куда-то… Саша еще не пришла… Хорошо, хорошо, передам, как только будут дома.

Положила трубку.

— Воронов тебя разыскивает! Сказал, скоро зайдет, в гости к кому-то собирается. И Сашу велел взять с собой.

— К Матейко, — ответил он. — Не хочу я идти.

— И не ходи, — согласилась она. — Пойди лучше погуляй, дождь-то перестал вроде. А придет Воронов, скажу, что ты поздно вернешься.

Мать всегда и во всем была согласна с зятем. Пожалуй, именно ей он больше понравился, а не дочери, когда Кондрашов впервые вошел в их дом. Главное — это мать не скрывала — он не пил. Нравился ей и спокойный характер зятя, нравилось внимание к Саше, к дочери. Когда отец ворчал на Владимира: строит дома, себе не может хорошую квартиру взять; столько машин, а на работу пешком ходит; нет, чтобы рюмочку предложил, когда придешь, — мать всегда заступалась за него. Со временем у нее с Кондрашовым как бы выработался тайный союз помощи друг другу, защиты друг друга.

Он надел плащ и вышел. Дождь не шел, небо было затянуто тяжелыми облаками. Кондрашов не любил пору осени, это жило в нем с детства. Опадающие листья вызывали тоску, ветры выдували летнее тепло, на земле становилось пустынно и неуютно.

Кто-то рядом громко сказал:

— Кондрашик!

Кого-кого, а Кошубаева он не думал встретить: лет пять не виделись. Но это был он, Ильяс Кошубаев, однокурсник по институту, добрый старый друг. Откуда он мог появиться?

— Неужели ты? — удивленно проговорил Кондрашов.

— Сначала здравствуй! — крепко сжал руку, не выпуская, торопливо заговорил: — И имей в виду: я очень рад, что тебя встретил. А теперь подробности. Работаю инженером по труду и зарплате в министерстве строительства. Дико тоскую, утопая в канцелярских бумагах. Без конца пишу заявления с просьбой направить в любую дыру, лишь бы был самостоятельный участок. Начальник отдела сочувствует, заместитель министра соглашается, министр глух и нем к моим просьбам. Иногда выезжаю, но довольно редко. Здесь уже четвертый день с проверкой. Через полтора часа улетаю домой. Все!.. Как ты?

«Не знает…» — мелькнула мысль.

— Живу понемногу, — неопределенно ответил Кондрашов.

— Как мне не пришло в голову спросить о тебе? Хоть посидели бы вечерок! — Взглянул на часы: — какой у тебя адрес?

— Ломоносова, сто двадцать три, квартира два. Запиши, забудешь!

— Ни в коем случае, — рассмеялся Кошубаев. — Улица великого ученого, дом — один, два, три, квартира — средняя цифра: два. Не видел твоего дома, но могу сказать: одноэтажный, без коммунальных услуг. Сапожник без сапог, строитель без приличной квартиры! — Понимающе кивнул: — Величайшее противоречие эпохи: все для других! Скажи мне на прощание что-нибудь приятное, да побегу. Самолет не верблюд, не догонишь, если опоздаешь, а у меня вещи еще в гостинице.

— Здоровья и счастья семье твоей, Ильяс! — сказал Кондрашов.

— Спасибо! Выкроишь время, черкни мне, на министерство. Там найдут!

Кондрашов посмотрел ему вслед: все такой же коренастый, быстрый и ловкий, бывший боксер! Мечтает о самостоятельной работе на стройке! Сиди, Ильяс Кошубаевич в министерстве, подшивай бумажки, на кой тебе леший ярмо на шею! И тут же возразил себе: «А сам ты считал работу на стройке ярмом?» — «Так я прямо из института, привык уже!» — «Только ли привычка, признайся честно? Если бы не несчастный случай и что за ним последовало, ты говорил бы не так».

Мокрый асфальт под ногами блестел от электрических огней. Небо на востоке прорвалось, по горизонту легла серая, холодная полоса. Чтобы не выходить на центральную улицу, Кондрашов свернул влево. Поднял воротник плаща, глубже натянул кепку. Если бы он работал, то сейчас шел бы домой. Или ехал автобусом. А завтра пришлось бы ходить с комиссией, сдавать сорокаквартирный дом по улице Чехова. Поставили ли там замки на внутренних дверях в девятой квартире? Вытяжную трубу надо было еще раз покрасить. Комиссия, возможно, не заметит, да не в ней дело, Кондрашов привык сдавать дома в полной готовности. В них жить людям.

И остановился, словно идти дальше было некуда. Он же не работает в СМУ! Все, товарищ Кондрашов, все кончено! Сдай свои думы в архив, выбрось из головы.

Петляя из улицы в улицу, он ходил не менее часа, устал, с удовольствием вернулся бы домой, если б не боялся встретить Воронова. Нет, он не пойдет к Матейко, не пойдет ни к кому! Сидеть вечер среди людей, когда у тебя кошки скребут на душе — ничего не получится. Кто-то из приглашенных к Матейко знает, должен знать, что Кондрашов больше не тот, каким его считали и знали вчера, позавчера. И если не сразу, то, подвыпив, обязательно скажут: «Что там у Кондрашова произошло? Кто-то что-то говорил…» Никто ничего не говорил! Сами узнали, да неудобно выложить сразу: так, мол, и так, Кондрашова-то того, за ушко да на солнышко! Не слышал? Как же, весь город знает! И поделом. Говорят, человека убил! Что-то там с какой-то вдовой произошло, не то ухаживал за ней, не то она сама к нему бегала. А как дело дошло до разрыва, выгнал ее из кабинета!.. Неужели его жена ни о чем не догадывается? Бедная женщина!

Сплетни будут, подумал Кондрашов. Надо уехать, хоть куда! Только согласится ли Саша? Может, уехать одному? Плохо без семьи, понятно. Если служба в армии, длительная командировка, экспедиция — тут ничего не попишешь. А сам по себе… Как тяжело ему сейчас в семье! И им всем тяжело — жене и матери. И отцу. Только дочь ничего не понимает. Может, и дочь со временем поймет, что с отцом произошло: не будет же она все время глупышкой с короткими косичками! Годы идут быстро.

Рассуждая сам с собою, он увидел кружку с шапкой пены, нарисованную на стекле пивного бара. Не раздумывая, свернул к пивной, вошел, сел за столик в углу: оттуда хорошо было видно всех посетителей. Заказал пива.

Никогда не был он здесь и с интересом разглядывал засаленные столики, не первой свежести занавески на окнах. Под низким потолком облаком колыхался табачный дым. Говор сливался в единый гул, в котором плавали только отдельные слова. Полная женщина в грязном фартуке сонно подошла к столику, тряпкой смахнула рыбьи кости. Официантка принесла пиво. Кондрашов припал к кружке, с жадностью выпил. Пододвинул вторую. Разглядывая людей в баре, невольно прислушался к разговору слева. Увидел большого крупнолобого мужчину с полным ртом золотых зубов, и второго — с бегающими глазками. Глотками отпивая пиво, золотозубый говорил:

— Так ты никогда концы с концами не сведешь! После первой же инвентаризации сядешь за решетку.

Оба они были уже не трезвые.

— Ты купи пульверизатор, — поучал золотозубый. — Обыкновенный, как у парикмахеров. Вечерком, закрывая склад, вгоняй в каждый мешок литра по два воды. Ровненько, со всех сторон. К утру тара будет сухая, а сахар потяжелеет. Или воду в ведре рядом с мешком поставь. Сахар сам влагу натянет. Это хорошо в маленьком складе, а в большом ведер не напасешься… И в мешках не отпускай! Наши мешки — стандарт. Приучи, чтобы к тебе со своей тарой ездили, как я приучил. Тогда на перевесе тысячи выиграешь. И будешь жить!.. Никакой прокурор не доберется, никакой контроль тебе.

— Астахова боюсь! — говорил маленький, наклоняя набок голову. — Поймает — со свету сживет. Следит, сволочь, за каждым шагом. Знать бы, где упасть, как говорится, соломки бы подостлал. Да побольше…

— Не трусь! — уверенно проговорил золотозубый. — Скоро твой Астахов вот где у меня будет! — вынул из-под столика крепкий кулак с кольцом на среднем пальце. — Уже клюет! Удастся сунуть ему взятку, станет молчать как рыба. Тогда я ему и о тебе скажу, чтобы не капал на нервы.

— Не возьмет он взятку, — возразил маленький. — Не знаешь его!

— Дурак ты! Думаешь, положу на ладонь гроши, подойду и скажу: — Товарищ Астахов! Возьми и заткнись! Я тебя не знаю, и ты нас не знай. — Это раньше было так, при царе-косаре. Я ему, может быть, так дам, что он поначалу за честь сочтет взять. К примеру, отрез на костюм по шестьдесят рублей метр, купленный из-под полы — ко дню рождения! Или как вот его депутатом в горсовет изберут… А лучше всего дарить женам таких, как Астахов. Бабы смелее берут подарки. К примеру, кулончик на цепке, рублей за триста, а? Не устоит! А откажется сдуру, потом ее инфаркт хватит!.. Испытано!

Кондрашову принесли еще кружку пива, хотя он не заказывал. Чтобы после не ждать официантку, сразу же рассчитался.

Несколько минут золотозубый что-то шептал на ухо своему другу. Откинувшись на стульях, они расхохотались. Ожидая официантку, золотозубый пристально посмотрел на Кондрашова. Толкнул в бок маленького. Тот настороженно обернулся. Кондрашов тоже посмотрел на золотозубого: кажется, где-то видел, но где?

— Не помнишь? — грубовато, на ты спросил тот.

— Не помню, — признался Кондрашов.

— На горкоме вместе были, на бюро, — напомнил. Выставив перед собою широкую ладонь, дунул, словно сметая с нее налипший мусор, довольно определенно пояснил: — Сначала тебя, потом меня. Я видел, как ты переживал, когда вышел. — Поднял свою кружку, чтобы чокнуться: — Давай, штрафник, за здоровье непьющих!

— Значит, вас тоже… — нерешительно проговорил Кондрашов.

Золотозубый рассмеялся:

— А мне все равно! Меньше хлопот. Прошлый год приняли, в этом году уволили. Лишь бы с работы не спихнули. Из партии меня уволили по соображениям моральной стороны — дура одна накапала.

Не ожидая ответа, поднялся, сел рядом. Рассказал, что работает кладовщиком на базе Сахаросбыта. Путался с одной, потом бросил. Приставала, ходила, да и брякнула заявление прокурору. Ревизия была, то да се, но обошлось без суда. Из партии только турнули. Он ей еще припомнит. Будет она, — круто выругался, — знать, на кого стучать. Потом спросил Кондрашова, как тот отделался. Участливо предложил:

— Давай к нам! Экспедитором. Позарез нужен свой человек. Про тебя там, перед бюро, говорили: толковый парень.

Кондрашов грустно посмотрел на кружку с пивом.

— Не приходилось. Незнакомое дело.

— Ха-а! Ничего мудреного нет. Приходи, если надумаешь, только не тяни, на эту должность охотников много. Я тебя порекомендую. Начальник у нас добрый, с ним можно жить… Приходи. Все равно придется работу искать!

— Нет, экспедитором не смогу, — признался Кондрашов.

— Как знаешь, — недовольно протянул золотозубый. — Не забывай, что ты теперь… — не договорив, покрутил в воздухе выставленные пальцы. — Бывай!

Они ушли, а Кондрашов сидел и сидел, медленно допивая пиво.

«Позарез нужен свой человек», выхваченная из разговора, надоедливо кружилась фраза золотозубого. «Свой человек». «Свой…» Это он, Кондрашов, стал своим человеком крутолобому проходимцу, нагло учившему второго жулика обрабатывать водой из пульверизатора мешки с сахаром. А ловко придумал, собака!.. Свой человек, случайный «друг» по несчастью. Но он не чувствовал себя несчастным. Лишь бы из Сахаросбыта не выгнали, место хорошее попало. К себе позвал. Увидел «толкового парня», подходящего для своих операций? Решил пополнить компанию? Мол, снят с работы, исключен из партии, при нем можно делать все, будет помалкивать. Собственно, не стоит в этом разбираться. В жизни все довольно просто: человек не болтается в пространстве. Оторвавшись от одного берега, он, естественно, плывет к другому, если не захочет или не сможет вернуться обратно.