Сердце и надежда

Глава 31 Рид

Каждая клетка моего тела налита тяжестью. Голова гудит. Звон в ушах просто невыносимый. Я мотну головой, пытаясь избавиться от него. Бесполезно. Осколки стекла сыпятся вниз. Что-то тёплое стекает по лбу. Ладони жжёт от порезов. Внутри пикапа всё расплывчато и неестественно. Обшивка потолка подо мной.

Мы вверх ногами.

Чёрт. Мы перевернулись. Ремень безопасности врезается в бедро и плечо.

Руби...

Господи, только не это. Пожалуйста, только не это.

Я откидываю подушки безопасности в сторону, тянусь к ней.

Она висит вниз головой на водительском сиденье, волосы спутаны, в них осколки стекла. Слева, у виска — густая полоса ярко-красной крови. Она без сознания.

— Нет, детка, — сиплю я.

Она не двигается. Её грудь едва поднимается. Я дёргаю ремень, яростно борясь с ним, пока не срываюсь в крик. Паника, раскалёнными когтями, раздирает меня изнутри, крадёт остатки воздуха. Ремень затягивается сильнее, грудная клетка сдавливается.

Я трясу головой, пока звёзды не вспыхивают по краям зрения.

Соберись, Роулинс! Руби нужна тебе!

Сквозь стон я дотягиваюсь до кнопки ремня одной рукой, другой упираюсь в потолок. Когда ремень щёлкает и отпускает, я с грохотом падаю вниз. Машина слегка качается. Тело Руби — вместе с ней. Осколки впиваются в шею и плечи. Боль где-то далеко. Почти не чувствую.

Собравшись, я осторожно подползаю к ней, пробираясь по стеклу.

— Руби, детка, проснись.

Никакой реакции. Зато пикап движется. Блядь.

Я не вижу, где именно мы застряли, подушки перекрывают обзор. Но по тому, как машина раскачивается даже от малейшего моего движения, ясно — мы где-то на краю.

Я подбираюсь под неё, приподнимаю плечи.

— Красотка, проснись, пожалуйста, — голос предательски срывается. Всё тело кричит от боли и множества мелких порезов. — Руби Джейн Роулинс, очнись!

Я утыкаюсь в её плечо, рыдая.

Господи, святые небеса...

Как я мог это допустить? Надо было настоять, чтобы вёл я. Надо было заставить её остановиться.

В воздухе сладкий металлический привкус.

Кровь и клубника.

Я провожу большими пальцами по её щекам.

— Детка, прошу, проснись. Нам нужно выбраться отсюда.

Тёплое пятно подбирается к моему плечу. Белая рубашка теперь тёмно-красная с левой стороны. В горле подступает жёлчь. Я провожу рукой по её шее, ища пульс. Он есть. Но нитевидный.

Нам нужна помощь. Срочно.

Я оглядываюсь в поисках телефонов. Мой застрял между сиденьями над нами. Я хватаю его, но руки дрожат так сильно, что не могу набрать номер.

— Сири, позвони 911. Громкая связь.

— Звоню в 911...

Долгое гудение.

— Служба 911, в чём ваша экстренная ситуация?

Я зажмуриваюсь, глотая рваное дыхание.

— Помогите, пожалуйста. Трасса 87, северное направление от Грейт Фолса. Мы перевернулись. Она без сознания. Пожалуйста, поторопитесь.

— Оставайтесь на линии, сэр. Бригада уже направляется...

Шёпот голосов плывёт где-то рядом.

Голова уже не гудит, боль ушла.

Но что-то держит меня. Всё тело налито усталостью. Я открываю глаза. Резкий свет люминесцентных ламп обжигает зрачки. Светло-зелёная занавеска качается, обрамляя жёсткую больничную койку.

Вена на руке проколота капельницей.

На мне не моя одежда — лишь тонкая больничная рубашка. Я пытаюсь приподняться. Голова кружится, но с глубокими вдохами головокружение отступает.

Руби.

Я спускаю ноги с кровати и рывком выдёргиваю иглу. Она шлёпается на простыню. Занавеска колышется, и в следующий миг мама уже крепко прижимает меня к себе.

— О, мальчик мой. Тебе надо бы отдохнуть, милый.

— Где Руби? — выдавливаю я хрипло.

Мама отступает, держит меня за плечи, вглядываясь в лицо:

— Она в конце коридора. Я пыталась дозвониться её семье, но секретарь её отца сказал, что его нельзя беспокоить.

— А больница звонила?

— Да. Ответ был тем же.

— Чёрт возьми. Стая никчемных ублюдков...

Мамина ладонь ложится мне на руку, её взгляд — грустный, но тёплый.

— У неё есть ты.

Я прохожу мимо, направляясь к выходу из отгороженной занавеской палаты. Холодный воздух обдаёт ноги, скользит по телу. Да чтоб меня.

— Вот, — говорит мама и протягивает мне джинсы и футболку.

Улыбка у неё печальная, и от этого у меня всё сжимается внутри. Она выходит, а я, через боль в каждой мышце, натягиваю одежду. Ран много, стекло убрали, но кожа до сих пор жжёт. Босиком я распахиваю занавеску и ковыляю к ней. Она стоит у палаты с надписью Неотложка 1.

Самая ближняя к посту медсестёр. Это плохо.

Когда я подхожу, мама сжимает мою руку, морщит лицо. Я знаю этот взгляд. Она хочет меня подготовить. Из лёгких будто вырывают весь воздух. Из-за угла появляется Гарри, подходит и обнимает маму.

Я оборачиваюсь к занавеске и заставляю себя дышать. Хоть как-то. Трясущейся рукой отодвигаю ткань.

Руби лежит на кровати в такой же больничной рубашке, как была на мне. Волосы спутаны и заляпаны кровью. Лицо в порезах от стекла. На лбу и виске — синяк величиной с ладонь. Грудь поднимается и опускается ровно. Руки по швам, один палец в датчике, из другой руки идёт капельница. Аппаратура рядом отслеживает её показатели.

Я опускаю боковой бортик кровати и сажусь рядом. Пальцами провожу по её щеке, убираю прядь за ухо.

Занавес шуршит, и в палату заходит врач.

— Мистер Роббинс? — его взгляд скользит к моему обручальному кольцу.

— Да. — Я протягиваю руку. — Рид.

Он пожимает мне руку, на лице мелькает замешательство.

— Вас положили в шестую палату. Разве не Роулинс?

— Долгая история. Сейчас не до того. Как Руби?

— Значит, вы самовольно выписываетесь?

— Именно.

Я снова смотрю на Руби.

Он замирает на миг, а потом подходит к кровати.

— У вашей жены серьёзный ушиб, но сканирование не выявило повреждений. Ранее мы немного её успокоили, дали валиум. Она проснулась в панике, звала вас.

Руби нуждалась во мне. А меня, чёрт побери, не было рядом.

— Когда она очнётся?

— Через несколько часов. Советую вам быть рядом, когда это случится.

Он делает пару пометок в её карте и выходит, опуская за собой занавеску.

Руби в панике — это то, что я не могу вынести.

Я наклоняюсь, целую её в щёку.

— Я здесь, детка. Рядом. Как только будешь готова.

Она не двигается. Просто дышит ровно, спокойно. Боюсь даже представить, что ей снится. Лишь бы не авария. Пусть не помнит этот кошмар.

Я притаскиваю к кровати стул, опускаюсь на него и обнимаю её ладонь обеими руками.

Моё тело разбито. Голова болит ещё больше от месяцев напряжения, работы, страха потерять её, когда она уедет. Я закрываю глаза и комната начинает кружится. Прижимаю её руку к губам и позволяю сну унести меня туда, где хоть на миг не больно.

— Рид... — голос Руби еле слышен, хриплый.

Я резко поднимаю голову и вскакиваю на кровать. Она подаётся вперёд, и я осторожно помогаю ей сесть. Когда она устойчива и сидит ровно, я отступаю на шаг, разглядывая её лицо, словно мне необходимо убедиться по глазам, что с ней всё в порядке.

— Детка, ты напугала меня, — срываюсь я.

Её глаза округляются от страха.

Я беру её лицо в ладони, наклоняюсь ближе.

— Эй, эй, ты в безопасности. Всё хорошо. Я рядом.

Она качает головой.

— Олив... моя работа... твоя... — она тихо вскрикивает, поворачивая голову. — Твоя машина...

Сквозь губы вырывается всхлип, пальцы зарываются в волосы.

К чёрту мою чёртову машину.

— Руби, мне плевать на машину. Это просто кусок железа, — я понятия не имею, что сказать по поводу остальных двух вещей. Я не знаю Олив, и не знаю, как крупные корпорации разбираются с такими ситуациями.

— Ты так любил её... — по её щекам катятся слёзы. Лицо искажается болью, она морщится.

— Руби Джейн Роулинс, я люблю тебя в тысячу раз больше, чем какую-то там машину.

Она окончательно срывается, рыдая в голос. Я прижимаю её к себе, глажу по спине, целую в волосы, пока она выплёскивает наружу всё — страх, тревоги, усталость, боль. Последние дни были слишком тяжёлыми. Я бы отдал всё, чтобы забрать у неё хоть часть этого груза.

Когда её рыдания стихли, она отстраняется и вытирает лицо ладонями. Карие глаза встречаются с моими.

— Мне нужно домой, Рид.

— Конечно, детка, я отвезу тебя. Возьму грузовик Гарри.

— Нет. — Её голос — почти шёпот. — Мне нужно домой. Я всё испортила. Всё развалилось. Я должна попытаться это исправить.

Камень в горле становится целой глыбой в животе. И это, судя по её лицу, отражается на мне. Она берёт себя в руки, глубоко вдыхает.

— Мне нужно понять, чего я хочу. И куда мне дальше. Я должна поговорить с Олив. Может, даже с родителями.

Я заставляю себя дышать, глядя на наши переплетённые пальцы.

— Конечно, Руби. Всё, что тебе нужно. Я могу отвезти тебя, поговорим по дороге.

— Нет, Рид. Я должна сделать это сама. Я полечу. На неделю или две. Может, дольше.

С каждым её словом во мне расползается трещина. Если Руби нужно время, я дам его. Я бы дал ей всё, чего она захочет, несмотря на цену.

— Я закажу тебе билет и соберу вещи, красавица. — Я встаю, отпускаю её руки.

— Рид... — слёзы снова катятся по её щекам.

— Всё хорошо, Руби. Ты мне ничего не должна. В этот раз позаботься о себе.

Я выхожу в коридор, направляюсь к выходу. Чья-то рука ложится мне на плечо. Я оборачиваюсь, будто во сне. Гарри протягивает мне мои ботинки и кепку.

— Я отвезу тебя домой, сынок.

Я молча киваю, следуя за ним в дневное тепло. Мама уже ждёт у машины. Я сажусь на переднее сиденье, она — сзади. Пока мы едем от больницы в Грейт-Фоллс, я снова и снова прокручиваю в голове слова Руби.

Полтора часа дороги до ранчо Роулинсов пролетают незаметно. Я вываливаюсь из машины и вхожу в дом.

— Позволь мне собрать её вещи, милый, — говорит мама.

— Нет. Я сам.

Я поднимаюсь наверх, в комнату, которая всё это время была её. Хотя она ни разу так и не спала в этой кровати. Её вещи аккуратно разложены по комодам и полкам. Мне не требуется много времени, чтобы собрать всё. Всё, кроме одного — её парфюма Coach Love. Тот самый, запах которого свёл меня с ума с первого дня. Клубника.

Я не могу заставить себя его упаковать. Поэтому оставляю.

В дверях появляется мама. Она прочищает горло.

— Так вы и правда женаты?

Я замираю с полуоткрытой молнией.

— Нет.

— А если бы стали... Это было бы плохо?

Я поворачиваюсь к ней.

— Мам...

Она пожимает плечами, разводит руками.

— Вы вместе потрясающие. Просто говорю, как есть.

— У Руби свои планы.

— У тебя — тоже. Но посмотри, чего вы добились вместе. Я вижу, как ты рядом с ней, сынок. Это важно. Ради этого стоит жить.

Возможно. Но это уже не имеет значения.

Отвратительное ощущение разливается по всему телу, пробираясь в руки. Ладони начинают покалывать, и я оседаю на кровать.

Чёрт.

Я пытаюсь сделать вдох, но воздух будто выжат из комнаты. Он слишком тонкий.

Я напрягаюсь, пытаясь уловить звуки вокруг, но её здесь нет. Нет ни единого звука.

Я шарю вокруг, ищу её — её мягкую кожу, её бархатистые губы.

Я не...

Я не могу без Руби.

Судорожно пытаюсь вдохнуть, и в глазах начинают мелькать звёзды. Пальцы сводит судорогой, плечи вздрагивают, а лёгкие кричат от нехватки воздуха. Из горла вырываются сдавленные рыдания.

Мама оказывается прямо передо мной, её ладони на моём лице. Её лицо расплывается в глазах, когда я сползаю с кровати, колени с глухим стуком ударяются о деревянный пол. Я подаюсь вперёд, пытаясь стряхнуть боль из рук.

Ничего не помогает.

—...Рид, — нежно зовёт мама.

Я раскачиваюсь взад-вперёд. Перед глазами — Руби, её израненное лицо, как она висела вниз головой, привязанная ремнём безопасности. Её звонкий смех, её улыбка, всё это померкло, пока она лежала без сознания в больничной палате.

Руби, сломленная из-за этих чёртовых истеричек, разрушивших её мероприятие и планы. Иск. Месяцы, которые она отдала мне, пожертвовав своей работой.

Господи милостивый.

Я всхлипываю, с усилием поднимаясь на ноги.

— Рид? Ты в порядке? — лицо мамы становится чётче, её брови нахмурены, глаза полны боли.

— Я справлюсь.

Она хватает меня за руки.

— Нет, ты... Ты унаследовал это от меня. Тревожность. Мне так жаль, — на её лице тревога.

— Всё в порядке, мам. Я справлюсь. Руби научила меня.

Очередной подарок от той женщины. Как я когда-нибудь смогу отплатить ей за это? За то, что она вернула мне свободу. Всё, что она делала — это давала, и давала, и давала. Она помогала мне, а что получила взамен?

Кошмар.

Я не собираюсь забирать у Руби то, чего она хочет, только ради того, чтобы оставить себе то единственное, чего хочу я. Господи, каким же я был идиотом, когда давал Хадсону советы, когда он и Адди были в такой же ситуации. Всё не так просто, как «если любишь — хватай и держи». Не так.

— Можно я возьму твою машину? — спрашиваю я у мамы, проходя мимо с вещами Руби в руках и спускаясь по лестнице.

— Конечно, — она не идёт следом.

У входной двери меня встречает Гарри — скрестив руки, с нахмуренными бровями и низко надвинутой шляпой. Боже всемогущий, только не сейчас.

— Твой грузовик эвакуировали на свалку.

— Логично.

— Страховка покроет новый.

— Спасибо.

Мне всё равно. Я хватаю куртку с вешалки, выхожу на улицу и направляюсь к серебристому шевроле Гарри.

— Вернусь через пару часов.

— Не торопись, сынок.

Я закидываю сумки на заднее сиденье и забираюсь за руль. Как только двигатель заводится, первый всхлип застревает в горле, перекрывая воздух.

После всего, что между нами с Руби было, я бы никогда, ни за что не подумал, что всё закончится вот так.

Мой лоб опускается на руль, руки сжимают его до побелевших костяшек.

Моё сердце трескается пополам.