Сердце и надежда

Глава 33 Рид

Мама всё продолжает названивать. Я даю телефону протрезвонить до конца, а потом и вовсе даю ему сесть. Не в настроении я для болтовни — тем более для её предложений. Особенно потому, что каждое из них заканчивается тем, что я еду в Нью-Йорк.

Руби попросила времени.

Прямо сказала. И я собираюсь дать ей столько, сколько ей потребуется. Даже если это значит, что она никогда не вернётся домой, на ранчо R & R. Это единственное — нет, последнее, что я ещё могу ей дать.

Въезжает грузовик Хаддо. Он паркуется рядом с шевроле Гарри — тем, который пока числится за мной, пока я разбираюсь с чертовой страховкой. Бумажная волокита, хрень вся эта. Кто бы мог подумать, что из-за того, что я был не за рулём, всё затянется на недели.

Когда из водительского кресла выскакивает Адди, я облокачиваюсь на грабли у двери конюшни.

— Привет, Рид, — машет она, направляясь ко мне.

Чарли выскакивает из машины и вертится у её ног, обнюхивая землю. С тех пор как Адди начала занятия с Хаддо, они с Чарли неразлучны. Ну, молодец, дьяволёнок. Её карие глаза находят мои и я замираю. Понятно, что это не глаза Руби, но сейчас всё, буквально всё напоминает мне о ней. О женщине, которую я потерял.

— Привет, Адди. Что-то нужно?

Она останавливается в паре шагов от меня. Чарли уходит вглубь конюшни, продолжая свои изыскания.

Её ладони ложатся мне на плечи, а на губах расцветает улыбка.

— Ага, — говорит она, склонив голову. — Ты мне и нужен.

— Я тут завязан. Может, Хаддо или Гарри помогут?

Она усмехается и качает головой.

— Нет, Рид. Не помогут.

Я вздыхаю, стягиваю кепку и провожу рукой по волосам.

— Ладно. Что я могу для тебя сделать?

Её глаза прищуриваются.

— Ты вообще помнишь, какой сегодня день?

— Пятница?

— Эм, нет. Воскресенье. Твоя мама уже часами пытается до тебя дозвониться.

А солнце уже высоко. Значит, я не только злой, но ещё и опоздавший. Прекрасно.

— Чёрт. Прости. Я просто… не в настроении на воскресные обеды, Адди.

— А именно поэтому тебе и стоит быть рядом с людьми, которые тебя любят, Рид.

Она хватает меня за руку и тянет к грузовику. Чарли вылетает вслед за нами, бросая на меня осуждающий взгляд, будто бы я слишком близко к его любимому человеку. Я косясь бросаю взгляд в его сторону, такой же нелепо-детский, каким себя и чувствую.

Я сбавляю шаг, и Адди поворачивается.

— Рид, у тебя гости. Ты не можешь просто вот так уйти.

— Взрослые они. Проживут час-другой без меня. К тому же… мама ждёт.

Я никогда не умел говорить маме «нет». Даже в детстве она всегда могла вытащить из меня правду, обнять, и всё становилось лучше. Луиза Роулинс — мой криптонит. Вернее, была. Пока не появилась Руби Роббинс.

Хотя, может, у меня теперь два криптонита?

Уррргх.

— Ладно, дай только заберу телефон и переоденусь во что-нибудь почище.

— Только недолго, — кивает она.

Я бегу в дом, хватаю телефон с кухонной стойки, подключаю к зарядке и заскакиваю по лестнице в комнату. Спустя минуту на мне голубая рубашка в клетку поверх белой футболки. Закатываю рукава и снова спускаюсь вниз. Забираю телефон — три пропущенных от мамы. Прячу его в задний карман джинсов, надеваю кепку и куртку, что висела у двери.

Выходя на крыльцо, вижу, как Адди смотрит вверх, в ту самую поляну, где Руби развесила гирлянды. Волшебный свет всё ещё льётся сквозь листву.

— Всё, поехали, — говорю, открывая калитку.

Адди улыбается и свистит Чарли, он тут же оказывается у неё на руках. Мы запрыгиваем в грузовик Хаддо, и она заводит мотор. И молчит всю дорогу. За это я её люблю.

Когда мы подъезжаем к белым воротам ранчо Роузвуд, Адди глушит двигатель. Но не спешит выходить.

— Руби любит тебя, Рид. Я знаю это точно. Последние недели были тяжёлыми, я понимаю. Но она любит. Очень.

Я не могу ответить. Ком в горле застревает, как камень. Я просто киваю и открываю дверь. Внутри мама стоит у плиты. Согнувшись над кастрюлей, она помешивает что-то большое и ароматное. Увидев меня, бросает ложку на стол и обнимает.

— Я волновалась, — шепчет она.

— Прости, Ма.

Я прижимаюсь к маме крепче. В этот момент через парадную дверь проходит Гарри и я почти заранее слышу, как она скажет.

— Сапоги.

Он отмахивается и сбрасывает сапоги прямо у двери, ставит их рядом с другими на полку. Взгляд сам собой цепляется за знакомую пару — светло-коричневые подошвы, розовые голенища.

Я вырываюсь из маминых объятий и осматриваю дом, будто Руби может прятаться здесь где-то за углом. Она что, оставила их тут в последний раз, когда мы приходили? Голова так забита переживаниями за последние недели, что я и вспомнить не могу, когда мы с ней были здесь в последний раз.

Гарри вешает шляпу на крючок у входа и направляется на кухню, где мама снова колдует над своим супом. Он обнимает её за талию, прячет лицо в её волосах и довольно кряхтит.

Ну всё. Мне официально пора куда-нибудь подальше отсюда. Я хватаю корзину со столовыми приборами и салфетками, мою вечную обязанность по воскресеньям, и выхожу через заднюю дверь.

Хадсон и Адди уже на улице. Она сидит у него на коленях, его руки в её волосах, её лоб прижат к его. Господи, от всей этой любви сердце может разорваться и даже пытаться не надо.

Я ставлю корзину на стол громче, чем следовало бы. Адди вздрагивает, но хихикает и встаёт, чтобы помочь мне с салфетками.

— Ты в порядке, братец? — спрашивает Хаддо.

Блядь. Мало того что чувствую себя самым несчастным придурком в мире, так ещё и вернулся в роль младшего бесполезного брата.

Да чтоб всё это пропало.

— Нормально, — бурчу, раскладывая приборы, пока Адди выравнивает скатерть.

— Улыбнись, Ридси, — говорит она. — Всё не так уж и плохо.

— Это тебе легко говорить, Адди.

— Эй, можешь взять пиво? — просит Хадсон, заглядывая под стол. Чего он там ищет, поломано что-то?

— Ладно. Тебе тоже, Адди?

— Нет, только вам двоим.

Я возвращаюсь в дом, надеясь, что хотя бы на пару минут удастся уклониться от всех этих любящих парочек. Дверь за мной с грохотом захлопывается, и я направляюсь по коридору.

— Попробуй-ка вот это, — доносится из кухни голос мамы. Видимо, кто-то там получает кусочек её очередного волшебного рецепта.

— Мммм, — раздаётся знакомый до боли голос, и по моим венам проносится ток. Я замираю в коридоре, вне поля зрения. Не может быть.

— Тебе понравилось? Я тут пробую новый рецепт, — говорит мама.

— Он потрясающий, — отвечает Руби, и сердце моё просто падает в живот.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к стене, слушаю.

— Очень рада, что тебе понравилось. Может, возьмём его в меню для кейтеринга на нашем новом проекте?

— У него есть мой голос, Лу, — мягко отвечает она.

Мои пальцы зарываются в волосы.

— Прекрасно! Так хорошо, что ты вернулась, дорогая. Мы скучали. Очень скучали, милая.

Я сглатываю, лёгкие горят.

Руби вернулась. И никто мне не сказал?

— Спасибо, что приняли меня обратно. Быть здесь, с вами и Гарри — это было единственное место, где я могла хоть как-то разобраться в себе. Вы... — её голос срывается.

Наверняка мама обняла её. Потому что дальше Руби говорит уже приглушённо. Потом слышен всхлип — мама её отпустила.

— Скажи, Лу, что мне делать? Он когда-нибудь простит меня?

— Ох, милая, это тебе надо спрашивать у Рида.

Я отталкиваюсь от стены и, весь как в тумане, выхожу через сетчатую дверь обратно во двор. Она вернулась. Вернулась к маме, чтобы привести мысли в порядок. Чтобы найти поддержку, которая ей нужна. И часть меня гордится, что наша семья смогла стать этим местом для неё. А другая часть — убита тем, что она не пришла домой. Ко мне.

— Рид?

Я оборачиваюсь.

Гарри стоит с охапкой пива и бутылкой виски, на которую вверх дном надет стакан.

Я подхожу и забираю у него бутылки.

— Хочешь поговорить, сынок?

Я открываю рот, чтобы ответить, и снова его закрываю, когда хлопает задняя дверь.

Мама.

Когда она подходит ко мне, она берёт моё лицо в ладони, как в детстве.

— Кто-то ждёт тебя внутри.

Её улыбка — это чистая, безграничная радость.

Я не могу пошевелиться.

Я должен пошевелиться.

Руби ждёт.

Она просила дать ей пространство. И если ей было нужно, чтобы Луиза Роулинс помогла ей спланировать и прожить следующий этап жизни, то я рад, что у неё была моя мама. Вдохнув поглубже, я отталкиваю дверцу и вхожу в дом. Кухня пуста. Обеденный стол тоже.

— Рид?

Я оборачиваюсь на звук её голоса. Она стоит у потрескивающего камина. Волны её волос обрамляют лицо, на ней тёмные джинсы и бордовая рубашка в клетку с закатанными рукавами. Нижнюю губу она закусывает, глядя прямо на меня.

— Привет, красавица, — выдыхаю я, сердце гремит, как подкова по камню.

Её лицо расплывается в улыбке, и она прижимает ладонь к губам, будто сдерживая рыдания. Я перепрыгиваю через диван и уже через секунду держу её на своих бёдрах. Её ладони на моём лице, губы впиваются в мои. Запах клубники окутывает нас. Она приоткрывает губы, и я захватываю её целиком, жадно, всем собой. Пальцы проникают в мои волосы, и она откидывает мою голову назад, дыхание рвётся из груди.

— Господи, как же я скучала, родной, — шепчет она.

Я смеюсь, сердце так сжалось, что кажется, лопнет. Но смотрю ей в глаза и тихо спрашиваю:

— Ты точно уверена, Руби?

Она кивает. Большие пальцы медленно скользят по моей щеке.

— Я вернулась в Нью-Йорк, и всё там показалось чужим. Каждое правило, по которому я жила, больше не подходит. А потом я нашла одну вещь... ну, точнее, напоминание... и поняла, что у меня уже было то, чего я хотела больше всего.

— И что же это?

— Когда мне было десять, я написала, что моя мечта — это дом, в котором я буду чувствовать себя на своём месте. И люди, которые любят меня без условий. Я знаю, это звучит...

— Нет, это звучит идеально, — перебиваю я.

Её лицо озаряется светом, она прикусывает губу, и последний остаток здравого смысла уносится куда-то далеко. Мой член напрягает джинсы до предела.

— Что мы теперь будем делать, малышка? — шепчу я хрипло.

— Ну... я вообще-то готовила обед для любви всей своей жизни, — улыбается она. Это самая красивая улыбка, которую я когда-либо видел.

Я сглатываю рыдание, которое едва не вырывается наружу.

— Прости, что уехала, — шепчет Руби.

— Не извиняйся за то, что заботилась о себе, Рубс. Никогда.

— Только если ты пообещаешь делать то же самое. Ладно?

— Договорились. Голодная?

— Немного, но...

— Но что, детка?

— Рид, я больше не хочу притворяться.

Я замираю, ошарашенный. Глаза мои распахнуты. Я вглядываюсь в её прекрасные карие глаза, ища хоть тень иронии, хоть намёк на шутку.

Но нет. Ни малейшего.