Слово о товарищах

Б. Дижур ЗОНА

Зона — имя коровы, породистого существа с крутыми, широко расставленными рогами и прекрасными влажными глазами. Но главное достоинство этого благородного животного было не во внешности.

Несмотря на скудные корма военного времени, Зона умудрялась давать до тридцати литров молока в день.

Зимой 1944 года это решило ее дальнейшую участь.

Свердловская писательская организация готовилась к юбилею Павла Петровича Бажова. И вот однажды меня приглашают на заседание юбилейной комиссии, и я получаю неожиданное задание. Мне поручается поехать в Нижний Тагил к первому секретарю Нижнетагильского горкома партии Евгению Федоровичу Колышеву, вручить ему письмо свердловских писателей и добиться, чтоб просьба, изложенная в письме, была выполнена.

Просьба трогательная, но достаточно дерзкая.

Я читаю текст письма и узнаю стиль автора всей затеи.

Конечно же, это Евгений Андреевич Пермяк! Он душа комиссии, организатор «подарочных мероприятий». Я еще не знаю деталей, но слышала от товарищей о бурной деятельности Евгения Андреевича.

— Нижний Тагил должен подарить корову, — убежденно говорит Пермяк, — настоящую породистую тагилку!

— Почему именно мне предстоит заняться этим щепетильным делом?

Логика Евгения Андреевича несколько странновата, но оспаривать ее не приходится.

— Кому же, как не вам? Разве не вы пишете о совхозе «Зональном», где выращивают тагилок?

В ту зиму большая группа писателей, живущих в Свердловске (а были среди них и москвичи, и ленинградцы, и киевляне), готовила сборник очерков о Нижнем Тагиле. Мне предстояло написать о совхозе «Зональный». Я ездила туда, знакомилась с жизнью работников совхоза.

Этого товарищам казалось достаточным, чтоб поручить мне «добыть корову».

Забегая вперед, скажу, что подарок сделал не совхоз, а один из тагильских колхозов.

— Итак, Беллочка, ждем вас верхом на тагилке, — напутствовал меня Евгений Андреевич.

И вот я еду в Нижний Тагил, с бьющимся сердцем вхожу в кабинет Колышева; пока он читает письмо, осторожно рассматриваю его лицо.

Колышев хмурится, краснеет… Потом разглаживает чуть смятый бумажный лист и почти сердито говорит:

— Вы представляете, что значит тагилка? Ведь это сто тысяч! Понятно?!

Я молчу. Да и что я могу сказать? Чувствую себя крайне неловко. Начало кажется мне не предвещающим ничего хорошего.

Но тут я слышу в голосе моего собеседника какие-то иные нотки, хотя лоб его по-прежнему нахмурен.

— Фантазеры, ну форменные фантазеры…

Не знаю уж, из каких глубин сердца у меня вырывается запальчивый ответ.

Не буду приводить его дословно, потому что спустя более трех десятков лет трудно утверждать, что ты говорил именно эти слова, а не какие-нибудь другие.

Помню лишь, что весь пафос моей речи (а была она довольно длинной) основывался на впечатлении от незадолго до того (и впервые) прочитанной мною повести А. Грина «Алые паруса».

Я говорила, что — да, да, мы мечтатели, фантазеры, но вот приплыл ведь корабль с алыми парусами за девушкой в повести Грина. И не так ли надо жить, осуществляя добрую мечту?..

Не представляю себе, как могла бы я теперь позволить себе в деловом кабинете делового человека столь неделовую речь!

Но ведь я рассказываю о событиях тридцатилетней давности. Хватало тогда молодости, горячности и наивной непосредственности. К тому же надо сказать, что Евгений Федорович Колышев, как я позднее имела возможность убедиться, оказался именно тем человеком, с которым подобный разговор был вполне допустим.

Пока я говорила, он смотрел на меня сначала удивленно, а затем — с улыбкой, чуть-чуть ироничной, но явно поощряющей мою горячность.

С этой же улыбкой он вызвал секретаршу и попросил ее пригласить к нему заведующего сельхозотделом.

В комнату вошел высокий, какой-то вялый человек. У него были усталые глаза. Фамилии его я не помню. Помню лишь, как в усталых глазах заведующего сельхозотделом блеснули огоньки, когда Колышев рассказал ему содержание писательского письма.

— Ну, что скажешь? — спросил секретарь горкома.

Но глаза вошедшего опять потухли. Он пожал плечами.

А Евгений Федорович и не ждал ответа.

— Знакомьтесь! — обратился он к нам обоим. — Завтра поедете вдвоем в колхоз выбирать корову. Думаю, колхозники не откажут вам, когда узнают — для кого подарок…

И как-то очень лихо, как мне показалось, насмешливо, глядя на меня, добавил:

— Смотрите, не промахнитесь…

Само собой разумеется, мое участие в процедуре выбора коровы свелось к некоему «почетному» представительству. Всем было понятно, что мои познания в животноводстве ничтожно малы. Однако меня любезно знакомили со стадом.

— Вот Роза… Взгляните, пожалуйста… А вот Пеструшка… Тоже отличная корова… — говорил председатель колхоза.

Имя Павла Петровича здесь знали, сказы его читали. Весть о приезде «городских представителей», о том, кому предназначается необычный подарок, мигом облетела всю деревню, и «выбирать» корову помогали хором: члены колхозного правления, доярки, учителя и, конечно же, вездесущие и всезнающие ребятишки.

Когда наконец сошлись на том, что Зона — самая достойная из всех возможных претенденток, мы с заведующим сельхозотделом собрались уезжать. Провожали нас к машине все помогавшие выбирать подарок.

— Ты вот что, — шепнула мне доярка, в чьем ведении была Зона, — будут корову отправлять, проси, чтоб сена дали, а то чем кормить станете…

Спасибо, спасибо этой доброй заботливой женщине! Мне бы и в голову не пришла такая мысль. А благодаря ей я уже на следующий день снова сидела в кабинете Колышева и теперь, более уверенная в успехе, сказала ему о сене.

— Что ж, это резонно, — ответил он, — сделаем, сделаем все, что надо. Поезжайте домой, скажите товарищам, что миссию свою вы выполнили. А поближе к теплу мы вам пришлем корову…

Слова эти меня озадачили и испугали. Ведь юбилей вот-вот… Что означает «поближе к теплу»? Весной? Так до весны еще три месяца… Нет! Я не могу вернуться в Свердловск без коровы… Как я покажусь на глаза товарищам?

Я готова была заплакать.

— А вы как это себе представляли? Не в пассажирском же поезде корову везти… — устало говорил Колышев. Я, видимо, изрядно надоела ему.

И все же я решаюсь пренебречь ощущением неловкости, которое испытываю из-за собственной бесцеремонности, и возобновляю тему нашего первого разговора, в котором мне так помогли гриновские «Алые паруса».

Я рассказываю о том, что меня ждут «верхом на тагилке». Что по разработанному праздничному сценарию я должна прибыть во двор к Бажовым в утро шестидесятипятилетия писателя, ведя за собой красавицу тагилку.

Как бы это было здорово, празднично!.. Прямо-таки сказочно…

…Рабочий день кончился, но первый секретарь Нижнетагильского горкома партии не уходил из кабинета. Не уходила и я. Впрочем, мое присутствие здесь было уже не обязательно.

События развивались без моего участия. Евгений Федорович звонил по телефону, вызывал к себе каких-то людей, отдавал распоряжения, сердился, смеялся…

Среди тех, кто в этот вечер побывал на приеме у Евгения Федоровича Колышева, мне запомнился человек в железнодорожной форме. Запомнился потому, что он сдержанно и все же сердито спорил с Колышевым.

— Дак… не положено это… — говорил он. — Корову — и вдруг в пассажирском поезде…

— А я тебе толкую… прицепишь товарный вагон. Для Бажова… Понимаешь? Писателя такого знаешь? — хмуро возражал Колышев.

Старый железнодорожник молчал. На лице его было недоумение, недовольство.

«Вот ведь что выдумали…» — читала я в его глазах.

Однако не выполнить распоряжения не осмелился.

И через два дня, на рассвете, за мной в гостиницу заехала делегация, которой было поручено поздравить Павла Петровича. В нее входили председатель колхоза, доярка (та самая, которая шепнула о сене), редактор городской газеты и руководитель Нижнетагильского радио.

Они сообщили, что Зона уже прибыла из колхоза, погружена в вагон, и с ней — тонна сена.

Ехали мы весело. На одной из остановок наша милая спутница — доярка — побежала проведать Зону и принесла полный бидон парного молока.

Мы пили его за здоровье Павла Петровича Бажова и за здоровье Евгения Федоровича Колышева, так отлично организовавшего доставку подарка.

Мы представляли себе, как явимся к Бажовым ни свет ни заря и будем, конечно, самыми ранними поздравителями. Придется будить хозяев… Но ради такого подарка стоит…

Но — увы! — Мы и не подозревали, какой сюрприз приготовила нам капризная Зона.

Когда поезд остановился у свердловского перрона, мы побежали к «персональному» вагону нашей тагилки. Доярка приладила трап, накинула на шею Зоны веревку и, поглаживая ее по шее, тихонько уговаривала:

— Пошли, милая, пошли…

Но Зона заупрямилась. Может быть, она боялась высоты, с которой ей предстояло спуститься? А может быть, ее не устраивал слишком узкий трап? Этого она нам не сообщила. Широко расставив ноги, стояла Зона посреди товарного вагона, не проявляя никакого намерения сдвинуться с места.

Пришлось всем нам забраться в вагон и общими усилиями столкнуть ее по трапу вниз.

Но тут начались новые неприятности.

После того как мы какими-то кружными путями вывели корову с вокзальной территории и оказались на городской мостовой, наша бедная Зона совсем потеряла способность двигаться. Ноги ее скользили по асфальту, разъезжались в стороны…

И представьте, дорогой читатель, такую трагикомическую сцену: посреди свердловской мостовой, где с грохотом и звоном проносятся трамваи, автобусы и автомобили, медленно движется процессия. Огромную корову черно-белой масти ведет за веревку невысокая молодая женщина, а сзади плетутся трое мужчин и еще одна женщина.

Движемся мы медленно… Зона то и дело останавливается. Мы подгоняем ее, подбадриваем, подталкиваем.

Неудивительно, что на нас оглядывались прохожие. Неудивительно и другое: наши надежды оказаться самыми ранними поздравителями, конечно же, не оправдались. От вокзала до улицы Чапаева мы шли более трех часов…

Когда наконец, едва волоча ноги, мы остановились перед крыльцом бажовского дома, мы увидели сквозь запотевшие окна, что там уже полное застолье.

Увидели и нас.

Первым выбежал Ефим Ружанский. Он бросился обнимать и целовать Зону, доярку, меня, председателя колхоза…

Вслед за ним выбежали и другие. Вышел и Павел Петрович.

Я смотрела на его бледное, почти испуганное лицо. В светлых глазах старого сказочника стояли слезы. В горле у меня тоже возник комок…

Хотелось плакать и ликовать…