Слово о товарищах

О. Коряков В ПОЛОВОДЬЕ ЖИЗНИ

Творчество художника всегда — зеркало его мироощущения. Внимательный и умелый, хоть чуточку поднаторевший читатель в произведении всегда увидит внутренний мир автора, его главные приверженности, его мечты.

У иных авторов, правда, сокровенное лежит глубоко — затушевано, припрятано. Это люди таланта несколько рассудочного, как бы оторванного от личной сущности художника.

Но есть талант и другого рода — идущий изнутри, распахивающий людям печали и радости собственного сердца. Это, конечно, не значит, что автор обязательно открыто декларирует свое мироощущение, свои мысли и чувства. Но строй этих мыслей и чувств, образное представление автора о мире несут людям самое сокровенное. Такого рода талантом щедро была наделена Ольга Маркова.

Как у каждого самобытного художника, у нее было свое главное, сокровенное, что выражено в творчестве особо явственно. Это главное у Ольги Марковой я сформулировал бы как ж а ж д у с ч а с т ь я, воплощенную автором в женских образах. В них — извечное стремление русской женщины к лучшей доле, вера в ее высокое предназначение, ее права, обретенные в советской действительности.

Вышедшая в 1935 году в Свердловске первая книга Марковой — «Варвара Потехина» — была поистине художественным открытием. В пластах народной жизни, вздыбленных революционными преобразованиями, писательница приметила только что народившийся тип — деревенская женщина становилась Гражданкой.

Уже в этой первой повести Ольги Марковой сказался присущий писательнице внимательно-спокойный, широкий взгляд на жизнь с углублением в человеческую личность. Ее не влечет остросюжетное сплетение обстоятельств, хотя нередко она рисует ситуации обостренные, драматические. Писательница изображает жизнь в ее естественном течении, сосредоточиваясь на бытовых деталях, на психологии и взаимодействии характеров.

Однажды я поехал с Ольгой Ивановной на ее родину, в Новоуткинск, уральский заводской поселок, о котором в старинной книге сказано: «Уткинский доменный завод находится в Красноуфимском уезде при впадении реки Утки в Чусовую». Ольга Ивановна приехала сюда на собрание молодежи, которое должно было пройти под девизом встречи трех поколений.

Она сидела в президиуме, и между ней и залом возникли, как мне показалось, сложные, хотя еще и безмолвные, взаимоотношения. С одной стороны, она была «в доску» своя, дочь местного рабочего, большевика и партизана гражданской войны Ивана Маркова, одна из первых в поселке комсомолок, клубная затейница, певунья и артистка. Но жизнь отдалила ее от этих людей и в чем-то возвысила: известная писательница, член обкома партии, председатель областного комитета защиты мира — кто знает, какая она теперь…

Ольга Ивановна вглядывалась в зал, в поднимавшихся на трибуну людей, и темно-серые ее, с прищуром глаза то откровенно лучились радостью свидания, то настораживались — с интересом, с ожиданием чего-то еще неясного, с желанием проникнуть в это пока неясное и разгадать его. Видно, сама она чувствовала в себе некое раздвоение — была то очень своей, новоуткинской, то вглядывалась в окружающее как бы со стороны.

Она вглядывалась — все звало ее к воспоминаниям.

Она родилась в этом поселке 17 июля 1908 года. Семья была многолюдной и талантливой. Отец, человек сложной души, сочетал в себе жесткую суровость с неожиданными просветами сердечной доброты, но главное — был работящ, справедлив и еще с первой русской революции примкнул к большевикам. Полиция хорошо, и не напрасно, знала марковский дом, а детвора в этом доме знала полицию: то придут с обыском, то арестуют батю, то разыскивают старшего брата, тоже большевика. Было вроде бы само собой разумеющимся, что после Октября младшие Марковы оказались заводилами в местной комсомольской ячейке, а вскоре к ним присоединилась и тринадцатилетняя Ольга, работавшая тогда рассыльной на заводе.

Она умела отдавать общему делу всю себя, комсомольцы, понятно, ценили это, и девочка-подросток стала заправской активисткой. Бралась она за все, что считалось нужным, но особенно «активничала» на клубной сцене и в поселковой стенной газете: с малых лет жгла ее жажда каким-то образом — со сцены или письменно — сказать людям «про жизнь». Ее подчас и корявые, но хлесткие заметки многих заставляли ежиться, и никого особенно не удивило, что уже в пятнадцать лет девчонка стала печатать свои фельетоны в областной газете «Уральский рабочий». Гордились:

— Наша-то, Маркова-то!

В 1926 году комсомол отправил свою активистку учиться в Москву, на рабфак при ВХУТЕМАСе (что означало: Высшие художественно-технические мастерские; через год они были преобразованы в Высший художественно-технический институт — ВХУТЕИН). Фельетоны фельетонами, а поступила-то юная Ольга Ивановна на актерское отделение.

Лишь под влиянием брата, учившегося там же, перешла она на отделение литературы. С тех пор литература, можно считать, и стала делом ее жизни.

Закончив рабфак, Ольга Ивановна начала учиться на литфаке Московского университета, потом — снова комсомольская путевка — отправилась в одну из подмосковных деревень. Поработав там, перевелась в институт народного хозяйства, но проучилась недолго — в 1931 году вернулась на Урал.

Преподавательница в школе, редактор издательства, методист Уральского обкома комсомола, редактор молодежного вещания Свердловского радио, замполит в ремесленном училище — должности были разные, а служба одна: воспитание молодежи.

Первые повести Марковой рождались в круговерти текучих дел, в часы между службой и семьей. Профессиональной же писательницей, хотя и принята была в члены Союза еще в 1936 году, Ольга Ивановна почувствовала себя лишь после войны и тогда целиком отдалась творческой работе.

Книга лепилась за книгой, счет им пошел уже на десятки, и вот теперь приехала уже известная писательница Ольга Маркова в родной поселок и оказалась вдруг лицом к лицу со своей далекой юностью.

После собрания мы пошли по Новоуткинску. На подтаявшем осеннем снегу у памятника партизану Павлу Лузину темнела бережно уложенная кем-то зеленая веточка. Маркова приостановилась, построжев. О ком он напомнил ей, этот памятник на заснеженной площади, — об отце и его друзьях или о героях ее «Первоцвета»? А собственно, во многом ли они разнились, эти люди, те и другие, ее любовь и гордость?

Хмурым свинцом отливала вода заводского пруда, и подернутые дымкой катились вдаль лесистые увалы. Пруд — совсем как в марковских повестях, — без прудов нет старых заводских поселков на Урале. И улица совсем такая, по какой бегала Еленка Дерябина из повести «В некотором царстве», только вот кабака не видать… Я взглянул на Ольгу Ивановну, но тут же одернул себя: нельзя же литературные ассоциации без всяких поправок переключать на жизнь, хотя они и просятся на то.

Не раз приходилось мне слышать, как Ольга Ивановна поет. Сказать, что она любила песни? Все мы их любим. Она жила песней! И пела не только голосом — всей душой, песня пронизывала, кажется, каждую частицу ее существа. Песен она знала много, особенно старинных, и ведомы ей были такие, о каких многие и слыхом не слыхали.

Ей не нужны были «командировки в народ» для изучения его жизни — она к народу, как говорится, приросла.

Прислушаемся, как говорят люди у Марковой:

«Вон Степан Ипатов жизнь прожил, а так ни разу и не вспотел!»

«Ох, и нежна! Как наждачная бумага!..»

«Мою крепку водочку на деньги не купишь: в сердце бродит!»

Вдова вспоминает о муже: «Хоть бы ребеночка оставил… А то не живу — тень отбрасываю, себя пестую».

Она же, выпроводив сожителя из дома: «Ну и все… шелкова трава следы заплетет…»

Ольга Маркова никогда не искала «лапотных», фонетически изуродованных выражений, речь ее героев во всех отношениях грамотна. Маркова строит эту речь, используя глубинные особенности народного языка — его метафоричность и афористичность. Оттого люди в ее произведениях говорят очень по-русски и ярко.

Порой читаешь марковские строки — и чудесно обостренным авторским взглядом видишь все, что описано:

Будто перед тобой писанное масляными красками полотно.

Или вот:

Это — как картина гуашью.

А вот акварель:

Масло или акварель — это, конечно, очень субъективно. Но все равно — краски разные. Ибо одно и то же солнце может жечь яростно, почти свирепо, и никуда от него не деться, а в другой раз — светить с той пронзительной ласковостью, от которой млеет земля.

Здесь-то и начинается мастерство. Что люди говорят на разные голоса, с разным словоупотреблением, понимает и девчушка, играющая в куклы. А вот передать различную окрашенность в восприятии мира, создать словом — только словом! — определенное настроение, заставить поверить в своего героя — тут нужны умение и труд, то, без чего нет мастерства.

Первые уроки профессионального литературного письма молодой Марковой давал работавший тогда на Урале корреспондентом «Правды» Борис Горбатов: ему принесла она «Варвару Потехину». Позднее судьба связала писательницу с Лидией Сейфуллиной. О ней Ольга Ивановна вспоминала очень тепло и благодарно. Ей она посвятила специальную статью-воспоминание «Искусство учителя». Может быть, сказалась некоторая общность житейской и творческой судьбы — Лидия Николаевна в свое время учительствовала, была актрисой, немало писала о послеоктябрьской деревне, о ломке психологии крестьянки, — дружба двух писательниц, несмотря на разницу в возрасте почти в двадцать лет, была прочной и деятельной. Л. Н. Сейфуллина пристально и заинтересованно следила за работой Ольги Ивановны, искренне радуясь успехам ее крепнущего таланта. Не раз старшая давала конкретные уроки мастерства, в частности, редактируя послевоенную повесть Марковой «Разрешите войти!».

Ольга Маркова пришла в литературу со своим видением мира, со своим отношением к жизни. Это во многом определило успех ее произведений. На более чем тридцатилетнем творческом пути ее были и свои взлеты, были и срывы, неудачи. Нельзя забывать, что жанровый и тематический диапазон ее работы очень велик. Вспомните: это повести и рассказы, роман «Первоцвет» и либретто оперы «Половодье», документальная повесть и лирические новеллы. Это деревня периода коллективизации и послевоенный целинный совхоз, ремесленное училище и семья сталевара, Ленин и Малышев, война гражданская и война Отечественная, актриса и рабочие, агроном и военные… Это половодье самой жизни, отдельные куски, узлы которой писательница художнически исследовала с гражданской страстностью, с коммунистической заинтересованностью. Ее влекло в человеке здоровое начало, ей дорого было нравственное здоровье, без вывертов, без слабостей, без слякоти.

Она славила сильного душой Человека.