Слово о товарищах

Е. Хоринская ЖИЗНЬ, ОТДАННАЯ ЛЮДЯМ

…И жили они дружно тридцать лет и три года… Так обычно говорится в сказках. Но бывает так, именно так, и в жизни: дружили мы с Ниной Аркадьевной Поповой действительно тридцать лет и три года. И еще шесть месяцев. И я навсегда благодарна судьбе за эту большую дружбу.

Такие строки я написала Нине Аркадьевне к ее шестидесятилетию. Это действительно была пора ее творческого расцвета.

С годами все острее чувствуешь утраты, все чаще берешь в руки фотографии, с которых смотрят ушедшие друзья. Память — такая рукопись, из которой ничего не вырвешь, но страницы ее могут тускнеть и обрываться. Пройдет несколько десятилетий, и писатели нашего поколения, наверно, будут казаться молодежи XXI века чуть ли не сверстниками Решетникова. Спрашивали же меня ребята в одной школе, не встречалась ли я с Маминым-Сибиряком. Поэтому так важно рассказать о своих товарищах, особенно о тех, кто был с тобою в начале пути, с кем шел ты по жизни, о самых дорогих тебе людях, твоих друзьях. Для меня самым близким и родным человеком была Нина Аркадьевна Попова.

…Далекий, памятный 1935 год, год моего приезда в Свердловск. Июнь. Большая светлая комната Союза писателей на улице 8 Марта, 66. В центре стол ответственного секретаря Панова, еще несколько столов «аппаратчиков», в том числе — литконсультанта журнала «Штурм». За этим столом сидела молодая миловидная женщина, крепкая, полная, с открытым русским лицом и густыми волосами, подстриженными по моде тридцатых годов, в пенсне, которое не только не портило, но даже шло ей. Ловко сидело на ней белое полотняное платье с небольшой вышивкой, подчеркивая загар полных красивых рук. Тридцатипятилетняя Нина Аркадьевна… Первая встреча, первое знакомство, первый разговор. Ровный, спокойный, приятный голос. Сначала говорили о стихотворении, которое я предлагала для «Штурма», потом разговор перешел на другие темы. Нина Аркадьевна сразу располагала к себе, притягивала своей искренностью, душевностью, умением слушать как-то особенно внимательно и вдумчиво. За стеклами пенсне теплым светом лучились глаза. Буквально тут же я рассказала ей о себе, как другу, с которым встретилась после большой разлуки.

С этой первой встречи и началась наша дружба.

Часто бывает так: с одними людьми мы близки по работе, но, выйдя «из проходной», мило прощаемся, и каждый уходит в свою жизнь; с другими, наоборот, празднуем все праздники и юбилеи, но не касаемся работы; с третьими встречаемся потому, что состоим в родстве. А мы с Ниной Аркадьевной были и товарищами по работе, и друзьями — почти родственниками, делили пополам и горе и радость, а позже и скудную еду суровой военной поры.

Может быть, потому, что именно она после смерти Бажова приняла на многие годы руководство писательской организацией и свято хранила бажовские традиции, — мне снова вспоминаются слова Павла Петровича: «Крылышки хоть маленькие, да свои». У Поповой «свои крылышки» появились очень рано, и вырастали они в хорошие крепкие крылья.

Широк диапазон ее творчества: от глубокой демидовской старины к подпольной борьбе и революционным событиям на Урале, от них — к первой пятилетке, Великой Отечественной войне и к сегодняшнему дню. Неразрывная связь с жизнью, чувство нового, чувство современности — вот основные черты ее творчества. Ее герои — простые люди, скромные труженики, чистые сердцем, сильные духом, глубоко понимающие поэзию труда.

Я люблю бывать в Полевском с его тихими зелеными улочками. И люди там какие-то особенно радушные, и как-то особенно пахнет на огородах укроп и мята. Полевское, Азов-гора и речка Полдневая… Известные бажовские места. Но получилось так, что с ними связано еще одно писательское имя.

Нина Аркадьевна Попова родилась 14 декабря 1900 года в городе Кыштыме. Но детство ее прошло в Полевском. Это там возникла и окрепла в ней любовь к уральской природе, незабываемым сказкам, преданиям, песням, поговоркам, великолепному народному языку. Конечно, были потом и Красная Слобода, и деревня Ивановка, где довелось ей работать, но родилось это горячее чувство родной земли — в Полевском. Недаром даже в детских стихах ее воспеты и Азов-гора, и Думная, и урочище Медвежка, и берег Чусовой, заросший черемухой, смородиной и хмелем. Эта любовь, это восприятие природы, жизни нашли воплощение в ее книгах. В самые трудные минуты приходили к ней впечатления далекого полевского детства.

В пожилом возрасте, с больным сердцем, Нине Аркадьевне пришлось перенести тяжелую операцию. Лежала она в тяжком послеоперационном бреду, было душно, жарко, невыносимо. И вдруг ей показалось…

Эти строки были написаны Ниной Аркадьевной после выхода из больницы. Силы, помогавшие выстоять в беде, по ее уверению, были впитаны с тем березовым соком, которым поили ее старые полевские березы. Их она помнила всю жизнь.

Нина росла в семье священника, в общем обеспеченной, хотя весь уклад был прост и патриархален. Строго следили: учит ли девочка уроки, не ленится ли. Прививали трудовые навыки, и не только по кухонной части. Были у нее свои грабельки, вилы, литовка. Косить так и не научилась, а грести на покосе помогала. Были коромысло и ведра по росту, по силам. Поливала огурцы, капусту, помогала полоть гряды.

…Потом в жизни девочки все резко изменилось: вместо тихих вечеров — заводской шум и грохот, клубы дыма, вспыхивающие в темном небе зарницы плавок. Промышленный Нижний Тагил. В городе есть гимназия. В нее и поступила привезенная из Полевского к родственникам крепкая, румяная девочка Нина Черепанова. Собственно, этому предшествовало ее неудачное пребывание в Екатеринбургской гимназии: там она так тосковала по дому, что пришлось срочно забрать ее обратно.

И вот Тагил. Двоюродная сестра Юля, с которой вместе учились, такая же выдумщица и озорница. Шуточные стихи о мальчишках-гимназистах, которых в самый лютый мороз заставляли носить только форменные фуражки. Одна из соучениц вспоминает, как кому-то из девочек поставили несправедливо плохую оценку за сочинение. Требовать справедливости отправилась в учительскую Нина Черепанова.

В 1919 году она окончила гимназию, правда, уже не в Тагиле, а в Ирбите, и вышла в жизнь, тревожную, кипучую и очень сложную.

Гражданская война. Первые послереволюционные годы.

Молодой учительнице из деревни Ивановка, что недалеко от Ирбита, приходилось трудно: школа, где нужно вести два класса, вечером ликбез, занятия с женщинами, собрания, репетиции драмкружка…

Нина Аркадьевна рассказывала:

— Так и вспоминается наш Народный дом с самодельными декорациями, висячей лампой, керосин для которой помогал добывать военком. Да и мы от своего учительского пайка отбавляли, а к урокам готовились с коптилкой. Перед началом спектакля обычно выступал председатель драмкружка — военком Белоногов, говорил об идее пьесы и… о «текущем моменте». После спектакля пели хором революционные песни. Ставили пьесы Островского, «Дни нашей жизни» Л. Андреева… да всего не упомнишь. Если попадалась пьеса без начала или без конца, а казалась нам подходящей, я, ничтоже сумняшеся, дописывала. Сценки для детей писала. Ставили их по праздникам в школе.

— Значит, литературный путь писательница Попова начала как драматург? — спросила я как-то шутя.

— Да нет, — как поэтесса, в Полевском, — в тон мне усмехнулась Нина Аркадьевна. А потом заговорила уже серьезно:

— Как многие дети, с самых ранних лет сочиняла стихи. Выплывают, например, такие две строчки:

А по какому случаю «закапали» — не помню. Стихи никому не показывала. Стеснялась. Дело в том, что я прочла у Тургенева:

Лицо мое бледным не было (румянец во всю щеку)… но было оно, деликатно говоря, круглым… да еще близорукость… очки… Не хотелось мне казаться «мечтательной». Ну а потом, работая в деревне, пришлось заниматься и «поэзией», и «драматургией», и самой играть главные роли.

Но скоро молодая учительница распрощалась с Ивановкой: в 1923 году она вышла замуж и, став уже Ниной Поповой, уехала в Томск. Там тогда учился ее муж. Работала в детском доме воспитательницей. Жилось трудно — на скудную зарплату нужно было содержать семью.

В Томске Нина Аркадьевна впервые стала печататься.

— Долго не могла решиться, — рассказывала она. — Наконец пришла в редакцию газеты «Красное знамя». Хотела что-то сказать, но не произнесла ни слова. Положила пакет на стол и была такова. А Первого мая кто-то из домашних развернул газету: «Смотри-ка, твоя тезка стихотворение напечатала».

Тут я запрыгала, захлопала в ладоши:

— Это я! Это я!

С того все и началось.

В «Красном знамени» был опубликован большой цикл стихов Поповой «Город Томской» — первое ее приобщение к исторической теме. Начинался цикл легендой о Томе, в честь которой по преданию названа река Томь.

Стихов было напечатано много. В них, особенно в «Черном наследстве» (о больных детях) и в «Призыве» (о забастовке английских горняков), слышны уже гражданские мотивы. Стихи эмоциональны. Особенно цикл «Материнство». Нина Аркадьевна была в это время уже матерью. После смерти маленького Виталика у нее родилась дочь Эмилия. Но смерть сына навсегда осталась для нее неутешным горем.

Кроме газеты «Красное знамя» Попова печатала стихи в «Сибирском детском журнале», издававшемся в Омске. Из немногого, что сохранилось, можно назвать стихотворение «Земляничный вечер».

Потом пришлось переехать с мужем в Сормово. Живя там, Нина Аркадьевна продолжала печататься в «Сибирском детском журнале». Там же, в городе на Волге, начала свою первую повесть о детях.

В это время в Сормово приехал Александр Серафимович, автор знаменитого «Железного потока». По словам Нины Аркадьевны, она была влюблена в эту книгу и, конечно, пошла на встречу с писателем. В выступлении он предложил начинающим присылать ему свои произведения. Послала несколько стихотворений и Попова — и вскоре получила ответ:

Лето 1928 года. Попова возвращается в город, где прошло ее отрочество и началась юность, — в Нижний Тагил.

Внешне город как будто и не изменился. Взглянешь с Лисьей горы — все тот же «каменный центр» и те же «деревянные окраины». Нет еще и в помине ни вагонзавода, ни металлургического гиганта, нет ни трамваев, ни автобусов… Но в городе уже началась новая жизнь. Все больше набирает силу новый индустриальный Тагил.

Попова поступила в редакцию окружной газеты «Рабочий». Первое время молодой журналистке было очень нелегко.

— Чувство было такое, — вспоминала Нина Аркадьевна: — Бросилась в водоворот — выплыву ли? Задания разнообразные, а опыта никакого. Но в таком коллективе не потонешь! Поддержат в нужную минуту. Не знаю, что я дала газете, а мне работа в редакции дала очень много.

Одной из самых дорогих для себя реликвий Нина Аркадьевна считала номер газеты «Рабочий» от 13 сентября 1928 года, посвященный приезду в Тагил делегатов Шестого конгресса Коминтерна. Часто рассказывала она об этом ответственном для нее редакционном задании, о тем, с какими забавными приключениями ей удалось его выполнить.

— Ясное солнечное утро… С сознанием большой ответственности стою у подъезда гостиницы. Жду… Вот из широких дверей неспешно выходят парами и группами делегаты и люди, сопровождающие их. Вдоль тротуара — экипажи. В каждый усаживаются по двое. Сели, поехали — и на месте одного стоит уже другой экипаж.

Делаю попытку попасть в извозчичью пролетку или в учрежденческий коробок… увы! — это невозможно. Хоть бы на козлы пристроиться… но кучерские беседки — одноместные. С ужасом гляжу на последнюю подводу: неужели я отстану от делегатов? Сорву задание? Нет!.. Два делегата — белый и негр, дружно переговариваясь, усаживаются. И я, едва коснувшись подножки, прыгаю в коробок и, чтобы не упасть, хватаюсь за плечи удивленного кучера. Стою, не смея оглянуться.

Кто-то ласково взял меня за локоть, и, обернувшись, я встретила добрый, смеющийся, понимающий взгляд. Товарищ Вильзон (негр) жестом пригласил сесть к нему на колени. Да иного выхода и не было.

Назвала себя, пояснила: корреспондент. Оба закивали, назвали свои фамилии.

— Коммунист? — спросил меня Людвиг.

— Нет.

— Комсомол, — подсказал Вильзон.

— Нет.

Со стыдом опустила голову. Ох, как хотелось объяснить, что в редакции у нас почти все коммунисты или комсомольцы, но и мы, беспартийные, помогаем, как можем, партии. Да английским языком не владела…

Долог показался мне путь до Высокогорского рудника.

Но скоро я уже не думала о неудачном начале этого дня, жадно вслушивалась, вглядывалась и строчила, строчила в свой блокнот. С рудника мы поехали на завод, где делегаты ходили по цехам, беседовали с рабочими и где на заводском дворе состоялся митинг. Он закончился самозабвенным пением «Интернационала». Еще митинг — у железнодорожников и наконец поздним вечером — общегородской, в саду. Горячие речи, вызывающие ответные чувства, гордость за свой Урал, за свою страну, чувство братского единения — все это сделало тот день незабываемым. Проводив делегатов на станцию, взволнованная, усталая, голодная, сажусь в коробок и сразу же впиваюсь в бутерброд, купленный в буфете. «Куда везти?» — спрашивает кучер. «В редакцию, пожалуйста».

«Мне доверили ответственное дело, и я выполнила его» — эта эгоистическая мысль только мелькнула в сознании. Главное было в содержании этого большого дня, в тех чувствах и мыслях, которые возникли в этот день.

Незабываемыми впечатлениями хотелось немедленно поделиться с настоящим другом. И такой друг был.

…Бондин работал тогда мастером депо на станции Нижний Тагил и руководил литературным кружком. Вот слова Нины Аркадьевны:

— Он был моим другом и учителем. Трудно переоценить роль, которую сыграл в моей жизни Алексей Петрович… Помню, я написала один из первых своих рассказов «Бунт» — о волнениях приписных крестьян в 1762 году. Там был показан «почтенный мастер» Степан Артемьевич, господский прихвостень, предавший жениха своей дочери. Смутное чувство неудовлетворенности осталось и у меня и у Алексея Петровича: рассказ как-то уныло сходил на нет. Бондин подумал-подумал и сказал: — «А ты лучше вот так поверни, Нина Аркадьевна… пусть-ка этот прихвостень на себе почувствует тяжелую господскую руку. Я на твоем месте сделал бы так, чтобы Машу к князю увели». — «Алексей Петрович! Верно… и отец вступится за дочь». — «А его за это батогами! Почувствует, подлец, что предал свою плоть и кровь, поймет, чью сторону надо было держать». Так горячо вникал Бондин в наши замыслы всегда…

Рассказ «Бунт» напечатан в альманахе «Урал» в 1933 году. Несколько раньше, в 1930 году только что созданный первый «толстый» уральский журнал «Рост» опубликовал рассказ Н. Поповой «Аманаты старой Мангазеи», действие которого развертывалось в XVI веке на Сибирском Севере. Рассказ интересен не только проникновением в глубокую старину, но и языком, тонко стилизованным под древнерусский.

Интерес Нины Аркадьевны к истории возник не случайно. В те времена прозвучал призыв Горького к писателям — создавать историю фабрик и заводов, историю гражданской войны, и молодая писательница воодушевленно откликнулась на этот социальный заказ.

Год 1933-й. Попова снова прощается с Тагилом и переезжает в Свердловск. Ее приезд совпал с огромным праздником на заводе, с которым потом будет связана ее судьба: это был день пуска Уралмаша — 15 июля.

Первое время Нина Аркадьевна работала библиографом в издательстве, потом литконсультантом журнала «Штурм». Чтобы не возвращаться к ее «послужному списку», можно вспомнить, что после закрытия «Штурма» работала в краеведческом музее, а позже опять в издательстве — редактором художественной литературы. Очень поздно, только в марте 1941 года решилась она уйти на творческую работу. Тут бы и работать в полную меру! Но… это был сорок первый… А в довоенные годы так мало удавалось писать… Служба, семья. Общественная работа. Жили на Уралмаше, на улице Ильича, в так называемом доме-пиле. Тогда этот дом казался огромным; глядя на него теперь, я никак не могу поверить, что это то самое здание. Две комнаты в коммунальной квартире на первом этаже. На подоконниках снаружи кормушки для птиц. Совсем рядом начинался лес. Там мы с Ниной Аркадьевной и маленькой Эммой — в то время еще здоровой и веселой девочкой — собирали грибы. Трудно было Нине Аркадьевне ездить с работы и на работу. Когда трамваи не шли, добиралась пешком. И все-таки писала.

Богатый «урожай» принес 1935 год: вышли в свет две книги — первые ее книги «Екатеринбург — Свердловск» и «В Далматовской вотчине» — повествование о «дубинщине», восстании далматовских монастырских крестьян в 1762 году. Писательница по-прежнему остается верна исторической теме. Но «Екатеринбург — Свердловск» не просто очерк об истории города: прошлое края воссоздается в красках, в лицах, в действии — автора волнует революционная борьба, подпольная работа, образы революционеров. Эта книга — дальний подступ к той большой работе над трилогией, которая будет впереди.

В 1936 году Нина Аркадьевна была принята в члены Союза писателей СССР.

Великая Отечественная война. Грозное, героическое незабываемое время. Мы, писатели, работали на заводах, помогали в редакциях многотиражек, выпускали «молнии» и «боевые листки», писали песни о фронтовых бригадах, о героях тыла, тексты плакатов, готовили помещения для госпиталей, потом в них выступали, выезжали в колхозы; создавали коллективные сборники о Свердловске, о Березовске, о Тагиле, книжку «Боевая весна». Всегда готовно включалась во всю эту работу Нина Аркадьевна. Трудно представить, как в эти годы в набитой чужими людьми квартире, за столом, на котором обедали, гладили, мыли посуду, могла она писать свои рассказы.

Похудевшая, больная дистрофией, в одежде, совершенно не подходящей для лютых военных зим… Когда случайно залетел на день с фронта мой брат, он не узнал Нину Аркадьевну, долго не мог успокоиться, вспоминая ее слова:

— Так хочется поесть досыта черного хлеба…

Ей жилось гораздо труднее, чем другим. Дело в том, что еще в 38-м году произошел окончательный разрыв с мужем. На руках осталась семья — мать и дочь. Как говорится, едва сводили концы с концами. Жили они теперь уже на улице Ленина, в доме 54. Две небольшие смежные комнаты в коммунальной квартире.

Скудный паек первых военных лет, все, что удавалось получить, отдавалось семье. У меня так и остались в памяти часто повторяемые слова Нины Аркадьевны:

— Маме и Эмме… Маме и Эмме…

О себе не думала. И при этом сохраняла и жизнелюбие, и чувство юмора. Это спасало в самые трудные минуты.

Одна знакомая пригласила нас к себе в совхоз. Мы обрадовались и решили там подработать. До совхоза было 18 километров. Рано утром отправились в путь, конечно, пешком. Навстречу шли машины, нагруженные капустой. Вдруг с одной машины сорвался огромный кочан и остался на дороге. Он был необычной величины, тугой, белый, просто хоть на выставку. Взяли мы его, унесли в сторонку подальше и спрятали в кустах: на обратном пути возьмем. Приняли нас весьма радушно, напоили чаем с настоящим молоком, а домой отправили на легковой машине, увозившей какое-то начальство. Мы пытались всячески отказаться, но… И вот, поддерживая чинную беседу, промчались мимо заветного места, где был запрятан наш капустный клад. Только успели подтолкнуть друг друга. Пришлось через несколько дней идти специально за драгоценным кочаном. Лежал он, милый, на прежнем месте в целости и сохранности. Тащили мы его вдвоем, и было нам очень весело. Потом поделили по-братски. Кстати, это оказалось единственным «трофеем»: работы в совхозе для нас не нашлось.

А вот на овощной базе Нина Аркадьевна работала вместе с художницей Екатериной Владимировной Гилевой: выпускали «боевые листки», стенные газеты, плакаты и получали «картофельный гонорар», который тогда буквально спасал. Научились из тертого сырого картофеля готовить «фаршированную рыбу», а из кожуры — «гречневую кашу», оказалось, что картошку можно жарить на касторовом масле, а на пертусине — сладкой микстуре от кашля — выходит изумительное варенье.

Новый, 1942 год встречали у Нины Аркадьевны. Был эвакуированный из Ленинграда поэт Илья Иванович Садофьев, который, как всегда, много и интересно рассказывал, много читал стихов — и своих, и других самых разных поэтов. У него была блестящая память. А новогодний ужин состоял примерно из тех блюд, о которых сказано выше…

В 1942 году Профиздат выпустил в серии «Советская женщина в Отечественной войне» маленькую книжечку Поповой «Сила женщины». В нее входят три рассказа: «В школе», «Злючка» и «Люба». Эта книжка почему-то не указана в библиографическом справочнике. В 1943 году в нашем издательстве выходит небольшой сборник писательницы «Кремень». Центральное место в нем занимают рассказы, посвященные гражданской войне на Урале. С любовью и большой жизненной правдой на фоне грозных событий революционных лет изображены простые люди Урала. Особенно запоминаются женские образы — неутомимые труженицы, стойкие, благородные, в самых критических ситуациях не теряющие бодрости и оптимизма. Есть своя логика в появлении этих произведений в годину борьбы с фашизмом — героизм борцов за Советскую власть был созвучен мужественным делам воинов на фронтах и тружеников тыла. В сборник «Кремень» вошли и рассказы о стойкости советских людей в дни Отечественной войны.

Отгремели бои, и в первый же послевоенный год в Москве, в «Советском писателе», вышла книжка Поповой «Уральские рассказы». В нее вошли «Пестерь», «Тетка Ольга», «Подвозчая», «Светлый ключ», «Золотиночка». Драматизм ситуаций, сильные, крепкие, как кремень, характеры, великолепный язык дают полное право назвать этот сборник в ряду лучших книг об Урале. Позже эти рассказы вошли в книгу Н. Поповой «Избранное».

Две темы — заводская и сельская — идут рука об руку через все творчество писательницы.

В 1949 году в Свердловске выходит ее новая книга «Мир на стану» — о колхозной деревне послевоенного периода, о тех огромных сдвигах, которые там произошли, о новых людях, новых отношениях. Повесть оказалась большой творческой удачей автора, была хорошо встречена читателями и переведена на венгерский и польский языки.

В 1951 году в жизни Поповой произошло большое событие, о котором она написала в одном из писем: «Осуществилась моя давняя заветная мечта: меня приняли в партию!»

На одной из подаренных мне книг Нина Аркадьевна написала:

Пророческими оказались эти слова. Листая страницы книг моего ушедшего друга, я вспоминаю не годы, а всю прожитую жизнь, все пройденные вместе дороги.

С волнением беру в руки повесть «Зрелость». Она мне особенно памятна: вместе ездили в Тагил, вместе были даже на том празднике в детском доме, с которого начинается повествование. Конференция на вагонзаводе… Там выступал «наш Толя», тогда молодой, задорный, знаменитый в свои двадцать лет токарь-скоростник Анатолий Калиногорский. Он вошел сначала в очерк Нины Аркадьевны, потом стал прототипом одного из героев «Зрелости».

Эта книга интересна и тем, что в ней мы впервые встречаем некоторых героев будущего романа, узнаем их прототипов.

Прежде чем писать о людях, Нина Аркадьевна должна была сблизиться, сдружиться, почти сродниться с ними, своими будущими героями. Слова «собирать материал» как-то здесь не подходят. Она вдумчиво вникала в события, в характеры, в ту область, которая ее в данное время интересовала. Это был радостный поиск нового, вера в людей, в победу добра над злом.

Ирина Светлакова, Даурцев, сын Романа Яркова — Борис, «фабзайчонок» Борька Ярков — токарь-ударник Борис Ярков — стахановец Ярков — мастер Ярков — инженер Ярков — кандидат наук… Вот таким путем шли и идут тысячи, нет, десятки тысяч… Скоро с этими людьми мы надолго встретимся на страницах романа. «Зрелость» — ближайший подступ к трилогии. Даже ее название по первоначальному замыслу автора должно было быть названием третьей книги романа.

Трилогия… Она стала ее главной книгой. Нина Аркадьевна говорила:

— Все мои мысли, желания и стремления я вкладываю в трилогию о рабочих родного Урала.

Она приступила к созданию трилогии уже в пору творческого мужания, но шла к этому почти с начала литературного пути.

Еще в 1933 году, работая над первой книжкой «Екатеринбург — Свердловск», познакомилась она в партархиве с подлинными материалами. «…Эти потрясающие документы позволили, как живых, представить героев подполья и гражданской войны. Решила: напишу о них. Знала, что еще не подготовлена, что передо мной — годы учения и освоения материала. Так и случилось…» Много работала она над материалом о Вайнере — ее любимом герое, ставшем прообразом Ильи Светлакова, была в добрых отношениях с Еленой Борисовной Вайнер — женой уральского большевика, будущей Ириной Светлаковой.

Прототипом одного из героев заключительной книги трилогии был знатный зуборез Уралмаша Константин Яковлевич Маслий. Нина Аркадьевна писала о нем до этого. Они были большими друзьями. Вот короткая выдержка из одного письма Поповой:

Самым добрым словом вспоминает писательницу и Константин Яковлевич Маслий:

Спасибо Константину Яковлевичу за ту теплоту, с которой он относился к писательнице и которая так нужна была ей, особенно в последние годы.

Вспоминается, как мы отмечали 60-летие Нины Аркадьевны. В квартире было шумно и весело. Слышался звонкий смех критика Сусанны Семеновны Жислиной, подруги нашего юбиляра, специально приехавшей из Москвы, низкий голос Клавдии Васильевны Рождественской… Маленькая Александра Самойловна Бондина, «Шурша», как звал ее Алексей Петрович, совсем утопала в табачном дыму. Беспрерывно звонил телефон. Я добровольно взяла на себя обязанности «дежурной телефонистки». И вот новый звонок. Приветливый мужской голос:

— Говорит Маслий. Мы всей бригадой поздравляем Нину Аркадьевну.

Я, конечно, быстро передала ей трубку. До чего же она обрадовалась этому звонку!

…Трудно шла работа над последней частью трилогии. Нина Аркадьевна была уже тяжело больна. Все чаще волновалась: «Напишу ли, смогу ли, успею ли?»

Забытый в папке клочок бумаги — опробование новой ленты: «…Хоть бы допечатать свой роман… Хоть бы допечатать…» Собирая последние силы, продолжала работать. Но сил становилось все меньше…

Довести до конца работу над рукописью ей все-таки не удалось. Это сделали ее постоянный редактор и верный друг И. А. Круглик и рецензент рукописи и добрый советчик М. А. Батин.

Сигнальный экземпляр «Верности» прямо из издательства я принесла Нине Аркадьевне в больницу.

— Хоть в руках подержать… Прочитать уже не успею… — тихо сказала она.

Это было в последние дни 1968 года. Одиннадцатого января 1969 года Нины Аркадьевны не стало…

Трудно было с этим примириться: сколько еще могла бы она сделать! Была у нее ближайшая задумка: книжка о своем детстве. Оптимизм и светлая вера в людей, во все хорошее были с нею до последних дней. Даже дописывая свою последнюю книгу смертельно больной, Нина Аркадьевна закончила ее так:

Немало добрых слов сказано о книгах Поповой. Немало опубликовано статей, даже названия которых говорят об их доброжелательности, — «Путь к зрелости и мастерству», «Щедрый талант», «Писатель большой правды», «Вместе с эпохой»…

Но еще больше добрых слов в читательских письмах, которые так бережно хранила Нина Аркадьевна.

А вот фотография. На ней очаровательный малыш. На обороте снимка надпись: «Мы хотим, чтобы наш Иленька был похож на Илью Светлакова». Это ли не самая высокая читательская оценка?

Еще одно такое дорогое для Нины Аркадьевны письмо:

Сердечные слова говорили Нине Аркадьевне и многие писатели.

Вот отрывок из письма Федора Васильевича Гладкова, датированного 24 января 1955 года:

Мариэтта Сергеевна Шагинян подарила свою фотографию с такой надписью:

Многие в нашем краю, особенно в Свердловске, знали Нину Аркадьевну, и каждому она запомнилась по-своему. Одни помнят ее молодой, цветущей, жизнерадостной, другие — пожилой, усталой, но всегда собранной, всегда уважительной и доброжелательной к людям, с живым выражением лица и доброй лукавинкой в глазах.

Всю жизнь работала она с молодыми. Не один из ныне известных писателей приходил к ней с первой своей рукописью. Она умела радоваться успехам и радостям других. Но бывали и просчеты: именно к ней пришел впервые один писатель, издавший потом множество толстых романов, в которых грешил против исторической правды. О нем Нина Аркадьевна говорила: «Мой грех…»

Помнят и Попову — общественного деятеля, члена редколлегии журнала «Урал», делегата нескольких писательских съездов, заместителя председателя областного комитета защиты мира, многолетнего руководителя свердловских писателей, помнят справедливой, подтянутой, требовательной к себе и другим, необычайно аккуратной и в большом, и в малом, глубоко принципиальной. Да, при всей своей доброте и мягкости она была глубоко принципиальна.

…Один писатель совершил скверный поступок. Должно было разбираться его персональное дело. Решил он «разжалобить старушку» и послал к Нине Аркадьевне жену, которой надлежало убедить, что муж ее не виноват, что его просто, как говорят, черт попутал. Жена старательно выполнила поручение, но — бесполезно: «добрая старушка» превратилась в кремень. Даже слезы не помогли. Тогда явился сам виновник событий. Но и этот разговор ничего не дал. Он попытался что-то кричать. Обе кошки Нины Аркадьевны с любопытством выглянули из другой комнаты, подошли к хозяйке и настороженно остановились. Тогда не нашедший поддержки литератор угрожающе крикнул:

— Одну старуху тоже… кошки съели!

И ушел, хлопнув дверью.

Потом мы долго смеялись, и Н. А. приговаривала свое излюбленное:

— Хорошо, ей-богу!

А вот другой случай ее страшно огорчил.

Молодой способный автор, которого она очень любила, написал вдруг неудачный рассказ. Было решено говорить о нем с высокой трибуны. И говорить нужно было именно ей, председателю. Помню, каким тяжелым был для нее этот разговор. Но она все равно выступила, потому что считала это своим долгом. А молодой писатель ужасно обиделся, пожаловался на нее их общим московским друзьям, дорогим для Н. А. И те сказали при первой же встрече:

— Что же вы, Нина Аркадьевна, человека обижаете!

Больше Н. А. не бывала в этом милом для нее гостеприимном доме. Она была очень обидчива, очень ранима.

И обидчивость, и ранимость Нины Аркадьевны вполне понятны: слишком больно била ее жизнь… И здесь нельзя не сказать о ее дочери.

Эмма была очень способной, блестяще училась. Девочкой-школьницей принесла мне в Дом художественного воспитания свои стихи, которые сразу можно было печатать. Они публиковались в газете «Всходы коммуны», премировались на конкурсах у нас и в Москве. Цикл стихов о героях гражданской войны опубликован в первой книге «Урал — земля золотая».

В декабре 1955 года у Эммы вышла книжка рассказов «Живое зеркало». А через полгода она ушла из жизни…

Вскоре умерла и Надежда Михайловна — мать писательницы.

И осталась Нина Аркадьевна одна, с подлинным мужеством перенося и одиночество, и болезни и продолжая жить для людей. Жила у нее и вела хозяйство женщина из Красной Слободы, она же ухаживала за Ниной Аркадьевной во время болезни, сначала дома, потом в больнице.

Может, кто-то, читая это, представит Нину Аркадьевну одну в огромной пустой квартире. Нет. Не было ни огромной квартиры — до конца жизни прожила она в двух смежных комнатках коммунальной квартиры, — ни пустоты. Буквально не бывало дня, чтобы кто-то не приходил к ней или не приезжал. Часто жили неделями, что, конечно, никак не способствовало работе. Здесь случалось встретить и колхозников из Красной Слободы, и учителей, с которыми она когда-то работала, и тагильских друзей, и уж, конечно, молодых литераторов.

И так подряд, день за днем. Порой не хватало «спальных мест», и кто-то спал на полу.

А потом она оставалась одна и никогда не показывала своей боли. Только вот несколько строк выдают ее:

А ей, Нине Аркадьевне, так нужна была теплота, семья, радость.

— Так хочется кого-нибудь ма-а-аленького… — грустно сказала она как-то, имея в виду внуков.

Друзья частенько приходили к ней с детьми. Она радушно принимала их, ласково разговаривала с малышами, но ей больно было видеть детей, особенно девочек — они напоминали ей маленькую Эмму…

Даже нас, близких друзей Нины Аркадьевны, поражала ее совершенно необыкновенная скромность во всем — в жилье, в одежде, в обстановке… Самые скромные старые вещи — письменный стол, простые стулья, железные кровати… Только книги — богатая библиотека; специальная этажерка со справочной литературой, в частности, почти все, что издавалось по Уралмашу. Полное собрание сочинений Кони, литература юридическая, политическая, словари.

Белоснежные тюлевые шторы на окнах. И цветы, цветы… Они стояли на полу, на подоконниках, на тумбочках и даже на столах. Весною комнаты превращались в цветущий сад. Растения, которые у меня не цвели и чахли, я приносила сюда, и здесь они пышно расцветали. Нина Аркадьевна радовалась и звала:

— Приходи — твоя фиалка расцвела…

Еще нельзя не сказать про старенькое, совсем дряхлое пианино. Нина Аркадьевна играла и на нем и на гитаре. В юности она сама сочиняла музыку; к сожалению, сохранилось всего одно ее небольшое сочинение. Помню ее сидящей за этим пианино, особенно там, на Уралмаше, в «доме-пиле»…

Одевалась Нина Аркадьевна чрезвычайно скромно. Чаще всего вспоминается она в строгом темном костюме и белой блузке. Но блузка всегда была белоснежной, а костюм обязательно отглажен собственными руками. В торжественные дни это делалось особенно тщательно. Никогда ничего яркого, кричащего.

Далеко не все понимали необыкновенную скромность Нины Аркадьевны. Находились и такие, кто объяснял ее манеру одеваться… скупостью. Большего вздора трудно придумать. Да, она вела очень скромный образ жизни и в то же время щедро отдавала людям порой даже больше чем следовало.

Знаю семьи, оказавшиеся в тяжелейшем положении, которым долго помогала Нина Аркадьевна еще в давние годы, когда сама жила весьма скудно.

А кто не помнил хлебосольства Нины Аркадьевны! В доме у нее сохранился тот простой, русский, уральский уклад жизни, который был ей близок с детства. Неостывающий самовар на столе только в последние годы был заменен чайником. Никогда ни один человек — ни автор, пришедший по поводу рукописи, ни фотограф, забежавший сделать снимок, — не уходил без чая или обеда. Во время болезни Нина Аркадьевна часто сокрушалась, что сама не может что-то купить или приготовить. Она любила стряпать пельмени и вообще готовить.

Никак нельзя вспомнить дом Нины Аркадьевны и без «живности». По комнатам всегда важно разгуливали красивые пушистые кошки, которых она страшно баловала. Зная это, наш общий друг, тоже большой любитель «живности» Евгений Витальевич Фейерабенд, присылая ей свои отличные фотографии кошек, называл их в шутку кошачьей «летописью». Вот отрывок из ответного письма Нины Аркадьевны:

Вспоминая все это, я думаю о том, как порой мало знаем мы друг друга, работая бок о бок десятилетиями… Один писатель, например, упомянув Н. А. в своей книге, называет ее «церемонная Нина Попова». Скромность и церемонность — понятия все-таки совершенно разные…

Летели годы, менялась она внешне, но жизнелюбие, чувство юмора, остроумие всегда оставались с нею. И это спасало в самые трудные минуты. Нина Аркадьевна утверждала даже, что однажды я ее вылечила… смехом, когда она лежала больная в трудном военном году без всяких лекарств. Я достала тогда кое-что из нужных медикаментов и выменяла на рынке несколько кусков сахара. Но самое главное — рассказала ей какие-то смешные вещи. Она много смеялась, а потом уверяла, что именно после этого дело пошло на поправку.

Мы вместе писали забавные школьные сценки и даже юмористические рассказы (некоторые из них опубликованы под псевдонимом), и это было для нас огромным удовольствием.

Она была прекрасной собеседницей, великолепно рассказывала, несколькими штрихами рисуя характеры, точно передавая язык персонажей. Если встречалось крепкое словцо, оно ее не шокировало — из песни слова не выбросишь. В ее разговорном «домашнем» языке всегда встречалось множество метких уральских выражений: «неработь», «день-нерассветай», «до зла-горя», «там, где совести быть, — только синенько», «не в частом бывании» и т. д.

Не забыть одну ее «шутку», которая имела для Нины Аркадьевны довольно грустные последствия. Когда в 41-м приехали к нам эвакуированные писатели, бразды правления всеми снабженческими делами оказались в руках одного окололитературного деятеля. Он стал систематически вычеркивать Нину Аркадьевну из всех списков на скудные блага того времени. А все дело было в том, что он, этот деятель, приезжал к нам году в 36-м с какой-то литфондовской ревизией. Нина Аркадьевна была тогда в ревизионной комиссии. Она, на беду, заинтересовала ревизора больше, чем финансовые дела, и он назначил ей свидание; а она не оценила ревизорского расположения и мало того, что не пришла, так еще и подшутила — прислала вместо себя другого члена ревкомиссии, абсолютно неподходящего для романа…

И вот теперь он мстил, мелко, гаденько, не по-мужски. А Нина Аркадьевна была больна дистрофией и так худа, что неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не вмешалась Шагинян. Мариэтта Сергеевна поделилась с Ниной Аркадьевной своим пайком, а потом пошла к кому следует и сказала что следует и — главное — как следует. По словам очевидцев, именно в этот момент почему-то на столе подпрыгнул письменный прибор.

С той поры все стало на свое место.

И снова появлялась у меня Нина Аркадьевна, даже в самое трудное время оживленная, улыбающаяся, и говорила с порога:

— Коня мне, коня!

Это означало, что ей не терпится что-то рассказать. Я подавала «коня» — старую пепельницу в виде подковы и конской головы, она закуривала, аппетитно затягиваясь, и начинала говорить.

Многие и не знали, что она блестяще остроумна, и ее эпиграммы приписывали нашим известным острякам.

Да, я снова думаю о том, как, работая рядом, мы порой так мало знаем друг друга. Нина Аркадьевна была схожа с Бажовым не только стилем руководства писательской организацией. Они схожи особым, внимательным и доброжелательным, отношением к людям, каким-то удивительным уважением к ним, чистотой, душевной щедростью, простотой, верностью долгу, когда слово обещания становится клятвой.

И тут я не могу не рассказать о пережитом мною потрясении.

После смерти Нины Аркадьевны мы, ее ближайшие друзья, разбирали ее архив. Среди множества разных документов и рукописей нам попало старое письмо на пожелтевшей бумаге. Его трудно было читать из-за выцветших чернил и старой орфографии. Датировано оно 18 декабря 1918 г. и написано Надеждой Михайловной Черепановой — матерью Нины Аркадьевны. Я цитирую только самую суть этого письма.

Я долго находилась под впечатлением этого письма. Самые нежные отношения сохранила Нина Аркадьевна к своим приемным родителям — до последнего дня ухаживала за больным отцом, окружила теплом и заботой мать, которая жила до глубокой старости. А уж я-то знаю, что не раз она в те годы слышала в свой адрес иронически-насмешливое — «поповна», да и были времена, когда такое социальное происхождение не украшало анкету, загородило, например, дорогу в комсомол. Но ни разу не было извлечено из архива это письмо.

…Мы были дружны с Ниной Аркадьевной до конца ее дней… И жили они дружно тридцать лет и три года… Так говорится в сказках. Так было у нас: дружили мы с нею тридцать лет и три года и еще шесть месяцев… И я навсегда благодарна судьбе за эту дружбу.