Слово о товарищах

Е. Долинова «ВСЕ ХОРОШЕЕ ВАМ ОСТАВЛЯЮ»

Имя его я слышала от Бориса Долинова еще задолго до того, как сама познакомилась с этим интересным, ставшим таким близким мне человеком. «Костя сказал…», «Костя посоветовал…», «Костя написал…» — и столько уважения, сердечной симпатии вкладывал Борис в это имя, что я заочно уже любила Константина Мурзиди и гордилась, что у моего будущего мужа такой хороший, умный, талантливый друг.

Сам человек творческий, Борис посещал секцию поэзии при Союзе писателей. Вот и я пришла с ним однажды в небольшую комнату, под потолком которой парил на распахнутых крыльях выточенный из дерева буревестник. И думать не думалось мне тогда, что эта комната, эта птица, а главное люди, с которыми я здесь познакомилась, и — уже вовсе невероятно — сама профессия писателя станут моими. Тогда, восхищенная всем, что слышала и видела, я думала только о том, чтобы побывать тут еще…

Николай Куштум вел секцию поэзии весело, остроумная шутка то и дело взлетала над длинным овальным столом, ее тут же подхватывали другие — Елена Хоринская (теперь все знают, как любит она острое словцо), Лев Хвостенко, Слава Занадворов. Я радовалась, что и застенчивые, несмелые реплики моего Бориса вызывали одобрение.

Но главным заводилой был все-таки Константин Мурзиди. Так вот он каков этот Костя, Борин друг!

Невысокий, щуплый, с косой прядкой темных волос на лбу. От худощавости лица крупными кажутся нос, рот, глаза (и правда, что-то от греков в его облике). Сидит, внимательно слушает читающего стихи автора, делает на листке пометки — карандаш в левой руке. Глаза широко открыты, серьезны, внимательны…

И вдруг дрогнет что-то в зрачках, в самой глубине их. И начнет шириться, разгораться… Губы еще не участвуют в этом, будто упорствуют, но, повинуясь требовательному сигналу, начинают «разъезжаться»… Вот приподнимается рука, на кисти выразительно отделяется указательный палец (сейчас что-то будет, мы уже знаем!). Губы вытягиваются, чтобы выпалить это родившееся «что-то», но… какая-то чертова согласная (он заикался, иногда сильно) опять мешает, заставляет губы бороться с ней. В глазах на миг угасает то, искристое, они почти сердиты… Но вот указательный палец крепко прижимается к другим, короткий взмах кулаком, и мы хохочем над очередным каламбуром Мурзиди! И сам он, довольный, ухмыляется, подолгу задерживая на каждом веселый взгляд, будто спрашивая: каково?

И так не один раз за вечер — на секции ли, на собрании ли…

Надеюсь, не подумают, что на тех далеких уже обсуждениях стоял сплошной хохот. Можно взять список членов Союза писателей нашего Свердловского отделения, более давний, конечно (сколько имен уже помечено в нем грустными крыжиками…), и будет ясно, что все мы прошли через эти собрания, обсуждения, и каждый из нас вспомнит, какими деловыми, щедрыми, заинтересованными были советы и наставления старших, опытных товарищей. И все мы разделимся (в какой-то мере) на учеников Константина Мурзиди, Ольги Марковой, Николая Куштума…

Нет, никогда не мешала творческой учебе, творческому труду остроумная шутка на наших писательских «четвергах». Вспомним добрым словом еще двух наших милых юмористов — Ефима Ружанского, Юрия Хазановича. И тут же отметим, как многим помогли они найти себя в» нелегком писательском деле.

И Константин Мурзиди вовсе не был добреньким весельчаком. Многим запомнились его нелицеприятные выступления, резкие высказывания. Не было пощады графоманам. Но зато уж если заметит Мурзиди хоть крупицу «божьего дара» в человеке — будет биться над этим начинающим, поможет освободиться от груза ненужного, несвоего и выведет его «в люди», если, конечно, не ошибется в нем, если человек окажется достаточно одаренным и трудолюбивым.

И экспромты Мурзиди были не только добродушными, но и едкими, жалящими. Бывало и так: если уж подвернулись удачная мысль и рифма — не мог он удержаться даже в драматических ситуациях. А что делать? Буквально одолевали каламбуры, остроты этого человека.

Забегая вперед, скажу — очень аккуратный во всем, оставивший после себя много ненапечатанного при жизни, он, к сожалению, не записывал свои щедро раздариваемые по любому поводу экспромты. Они живут сейчас в памяти каждого из нас порознь, известные одному и порой неведомые другому. Я знаю еще такое: «Одного Мурзиди ум заменил президиум». А в памяти, однако, прежде всего — глаза Константина Гавриловича, а в них — зарождение шутки. Сколько же их было, этих острот! Как жаль, что от них осталось лишь ощущение готовности (в любой момент, при любых обстоятельствах!) принять, оценить шутку и ответить на нее мгновенно, легко.

Константин Мурзиди одарил меня щедрой дружбой. И в этих воспоминаниях прежде всего хочется рассказать о нем как о человеке — трудолюбивом, отзывчивом, всегда проявляющем интерес к другому человеку.

И все-таки сначала немного о его творчестве.

Я всегда с уважением относилась к поэзии Константина Гавриловича — за ее добротность, целеустремленность, простоту. Никакой «зауми». Все на зримых деталях. Прочтите его «Письмо». Стихотворение даже трудно цитировать, оно прямо литое. Все там точно, как отрублено, на одном дыхании.

Люблю лирику Мурзиди — простую, трепетную, целомудренную. О женщине и матери там — с низким поклоном и удивлением.

А как рассказано о матери, бегущей по полю с мертвым ребенком на руках и вдруг увидевшей другого маленького, который плакал, «прижавшись к матери убитой…»

Урал и война! Буквально «спеклись» в поэзии Мурзиди две эти темы:

Не буду цитировать, это можно делать до бесконечности — передо мной сборники стихов Мурзиди. И когда я перечитала их, снова удивилась, вспомнив: ведь он по рождению не уралец! Но именно он, приехавший на Урал с берегов Черного моря, с такой любовью, так преданно и достойно воспел наш рабочий край — его мастеровых людей, богатства, природу, его доброту и силу.

Я не считаю, что должна в этих воспоминаниях заниматься разбором творчества Мурзиди, давать свои оценки — это еще в военные и послевоенные годы сделали такие литераторы, как Михаил Светлов, Илья Сельвинский и многие другие. Они по достоинству оценили поэзию Константина Мурзиди и сказали об этом, не боясь высоких слов. И вот что интересно: мы благодарны Константину Гавриловичу за преданность уральской теме, а Михаил Светлов считал, что голос Мурзиди может и должен звучать шире (что и свершилось позднее). В рецензии Светлова была высказана такая мысль (я не цитирую, а лишь пересказываю ее): надо бы выдающимся поэтам нашей страны потесниться и поставить в ряд с собой поэта Константина Мурзиди.

Это Костя Мурзиди в конце тридцатых годов устроил моего жениха Бориса Долинова в железнодорожную газету «Путевка», где работал сам сначала корреспондентом, затем ответственным секретарем. (Такой же путь пройдет здесь и Борис.)

Удивляюсь и завидую людям, которым стоит прищуриться и, пожалуйста! — всплывает у них в памяти любая дата, а с ней и событие, порой вовсе не выдающееся. А мне, чтобы вспомнить, когда что произошло, нужны обстоятельства и довольно яркие.

…1 июня 1938 года я приехала со своего Уралмаша к управлению дороги, чтобы идти с Борей в загс. Он спустился ко мне по широким серым ступеням, на ходу спрашивая, не забыла ли я паспорт.

Я забыла его…

Минут через двадцать Боря, Костя и я сидели и обедали в управленческой столовой. Боже мой, с чем только не срифмовал меня Мурзиди в этот злополучный день! Уже заговорит о другом, но стоит его веселым глазам наткнуться на меня — палец вверх и — пошли рифмы на «паспорт», на «загс», на «Евгению», на «невесту»…

…А домой к Константину Мурзиди я впервые пришла с Борей летом 1939 года. Обстоятельство, чтобы точно запомнить это, было существенным — мы с Борисом ждали Танечку. («Танечку!» — хором заказал мне дружный коллектив областной пионерской газеты «Всходы коммуны», куда я только что поступила литсотрудником.)

— Вот и гости, Нинушка!

Из маленькой кухоньки коммунальной квартиры вышла цветущая голубоглазая женщина. Приветливо поздоровавшись, пригласила нас в комнату, а сама с полотенцем на плече — снова в кухню: мы были гости званые, хозяйка готовилась принять нас.

Как уютно, как хорошо было в комнате! Этажерка сплошь забита книгами. Довольно высокий и широкий столбик из них, укутанный в газеты, прикрытый вышитой белой салфеткой, выполнял роль тумбочки возле детской кроватки — на нем стояла лампа-ночник. Чтобы было просторнее, все лишние (да и не только лишние) вещи хранились в чемоданах, а чемоданы — один на другом, а на них белоснежная строченая скатерть — составляли туалетный столик с зеркалом, с пудрой, духами. Нинин. (Мы сразу стали звать ее так.)

Пока она заканчивала в кухне с обедом (оттуда уже неслись невероятно вкусные запахи), Костя показывал нам свой стол, недавно купленный Ниной на толкучке.

Очень хороший стол! Не старый еще, обтянутый темным, не так уж сильно стершимся дерматином. С выдвижным ящиком, в котором Костя уже разложил папки со стихами и бумагой. Возле стены на столешнице плотным рядочком встали книжки, самые нужные для работы. Протянуть руку — и тут они. Слева в высокой баночке — остро наточенные цветные и простые карандаши. Чернильный прибор из уральского серого камня. И лампа с абажуром, подаренная коллективом редакции.

Костя зажег ее, чтобы мы лучше видели, какой это замечательный стол. Это все равно, что вторая комната. Это, считайте, кабинет. Костя теперь сидит и пишет стихи до глубокой ночи. И никому не мешает, потому что и лампа очень удачная — свет круглым пятном падает только на бумагу — вот, посмотрите.

Костя садится, показывает, как отлично обстоят теперь у него дела с работой (раньше он писал на том, из чемоданов). И мы с Борей тоже поочередно сидим за Костиным столом и вслух мечтаем, что и у нас когда-нибудь будет такой же. И еще, первым делом, купим книжный шкаф.

О шкафе мечтает и Костя, он безуспешно ищет глазами местечко для него.

— Ничего, найдется, — сам же и говорит бодро, — был бы шкаф, а место для него всегда найдется.

Опять забегая вперед, скажу: первый книжный шкаф появился у поэта Константина Мурзиди много лет спустя, когда ему «вырешили» вторую комнату в той же коммунальной квартире.

Боря уже не видел шкафа, а я знаю про него все, и даже больше, чем знал Костя.

…На железной дороге для этого шкафа был выписан материал. В Костином дворе (давно уже моем) в подвале магазина № 5 (по улице Челюскинцев, наискосок от управления дороги) эти доски, с разрешения сторожа, сохли. Костя часто ходил в подвал, переворачивал их, ощупывал нетерпеливо, потому что уже нашелся мастер, который будет делать из них шкаф (тот самый человек, что смастерил превосходные шкафы для Свердлгиза).

Шкаф сделали. Там же, в подвале. С разрешения сторожа. Два метра в высоту и еще больше в длину (я-то знаю!). Три дверцы вверху из мелких стекол в округлых деревянных рамочках — раздвигаются, заходят одна за другую. Нижние — фанерные, тоже «ходят» в узких пазах. И полки глубокие, несгибаемые — для книг в два ряда.

Старожилы двора, возможно, помнят, как тащили шкаф из подвала к подъезду (помощников оказалось сколько угодно!), как вдруг поняли — подъезд мал, узок! И хотя шкаф состоял из двух частей, как только ухитрились повернуть его на такой лестничной площадке и — уж вовсе невероятно — втиснуть в маленький коридорчик, а потом и в дверь Костиной комнаты, чудесно и мгновенно превратившейся (так ненадолго!..) в его кабинет.

В 1951 году Константин Мурзиди уехал в Москву, через два года туда же перебралась семья (Нина и две дочки — Светлана и Виктория), а в квартире, вернее в двух комнатах Мурзиди, поселилась Ольга Ивановна Маркова. Шкаф остался у нее. Служил ей долго и верно, с трудом «переехал» с ней сначала на одну, потом на другую квартиру — на главную линию нашего Свердловска — улицу Ленина. Но пришло время, и оттуда он вернулся на свою родину, в тот же двор, только в другой, мой, дом, на пятый этаж.

Об этом Костя знал и улыбался чуть грустно, оглядывая свои полные книг московские шкафы, свой обширный, вместительный, с ящиками и тумбами письменный стол. Роскошь не пришла к Константину Мурзиди — ни он, ни жена его Нина Протолеоновна никогда и не стремились к ней. Те же простенькие вещи, купленные еще в Свердловске — круглый обеденный стол, наивный светлый буфетик с толстыми стеклышками. Вот только пианино (для дочек), шкафы и стол.

— И так уж думал — что не смогу работать, — признался мне однажды Константин Гаврилович. — Хоть ставь чемодан на чемодан, как когда-то в Свердловске, закрывай их газетой и пиши…

Недавно шкаф «стал жить» у Елены Евгеньевны Хоринской (об этом уже не расскажешь Косте). Муж ее бережно перестроил его, заново почистил, покрыл лаком и — не нарадуется Елена Евгеньевна крепости, надежности полок старого шкафа. Но дело, конечно же, не в этом. Просто мы помним: он — Костин. И не хотим, чтобы попадал в чужие руки…

Как далеко ушла я от того вкусного обеда, которым угощала нас с Борей отличная хозяйка Нина Мурзиди летом 1939 года. У нее милая привычка хвалить то, чем угощает:

— Ешьте, ребята, этот салат, он очень вкусный!

— Женя, Боря, положите себе рыбки — она просто замечательная!

И голос у Нины таинственный, заговорщицкий, переходящий почти на шепот — будто спит кто-то в комнате. И сейчас такой же. И я думаю это оттого, что всю жизнь она оберегала Костю, боялась помешать ему — он сидел над своими стихами всегда где-то рядом с ней. В Москве вторую комнату заняли подрастающие девочки, кабинета как такового у Кости опять не было.

А в тот далекий летний день он ни с чем не «рифмовал» меня, но часто поглядывал с ласковым удивлением. Налив вина, чокнулся с Ниной и Борей, а мне сказал, улыбаясь:

— За Танечку!

Война. Боря с Сашей Савчуком добровольцами ушли на фронт. Теперь они военные журналисты. Газета «Всходы коммуны» закрылась из-за нехватки бумаги. Костя пытается устроить меня в «Путевку», но места пока нет. Я нахожу работу в ближнем проулке на одном из эвакуированных заводов. Работаю в охране по шестнадцать часов в сутки: два часа на морозе с винтовкой за плечом, два часа отдыха в комендантской. Кормят хорошо (по тому времени). В кулечках уношу все, что можно, Танечке — она в интернатном садике. Погиб на войне мой брат Виктор, заболевает мама, тяжко пережившая эту утрату.

В Союз писателей не хожу, в военный период он почти не существовал для меня.

Но Костя был всегда рядом. К нему бежала я с письмом от Бориса, ему рассказывала о своей работе, о том, как быстрее всех сумела зарядить и разрядить пистолет во время учебы.

С большим интересом и любопытством смотрел на меня тогда Костя. Слушал не перебивая, а потом еще и вопросы задавал, хотел знать малейшие подробности о моей новой работе. Думаю, с трудом мог он представить меня в тулупе, в огромных валенках, а главное — с винтовкой, ночью, на морозе! Знаю, что в Союзе он шутил:

— Боюсь ходить по Красному переулку мимо завода. Вдруг да Женя Долинова пульнет в меня из-под ворот!

Раза два мы вместе с Ниной ездили на толкучку. Работая учительницей и завучем, она ухитрялась ночами шить и вышивать кофточки — руки у нее золотые. И вот она меняла на хлеб такую кофточку, а я полпачки ароматного табака «Ява», присланного Борисом вместе с поломанными печенинками, сухариками и кусочками сахара-рафинада.

Борис стал вместе с письмами присылать листовки, которые выпускала помимо газеты их фронтовая редакция. Листовки выходили одна за другой.

И назывались имена тех, кто, не жалея сил, бьется за это, восстанавливает разрушенный немцами мост.

И снова о тех, кто, не думая о своей жизни, работает без сна и покоя.

Кажется, была или уж о том рассказал, вернувшись (очень больным…), Борис, и листовка, полная ликования:

Мы подолгу рассматривали с Костей эти листы, пахнувшие родной нам типографской краской. И говорили-говорили о Борисе и Саше Савчуке, старались представить — как они там? И Костя читал мне свои еще «горячие» стихи о войне и об Урале, где куется победа над врагом. Стихи эти сейчас не помню, но знаю, что в областной газете и в «Путевке» они печатались очень часто. Номера «Уральского рабочего» то и дело выходили под боевыми, горячими, энергичными «шапками» Константина Мурзиди, в которых он славил труд уральцев, призывал их к новым подвигам во имя победы.

1945 год. Эту дату не забудешь. Уже нет войны, нет Бори, нет Саши Савчука, Славы Занадворова и многих-многих других… Теперь уже я работаю в дорожной газете «Путевка». Пришла сюда в конце 1944 года, после того, как ушел из нее тяжело больной Борис. Костя расстался с газетой раньше. Теперь он только на «творческой», за тем своим столом (но еще без того шкафа)…

В этом году я узнала многих писателей — Ликстанова, Маркову, Хазановича. Снова встретилась с Николаем Куштумом, с милым Андреем Степановичем Ладейщиковым (очень любившим Бориса, а уж заодно и меня).

Я читала в Союзе писателей несколько глав из Бориной повести «Дружба». Сам он лежал дома с высокой температурой. Я не могла записывать все то доброе, что говорили товарищи о немногих, но таких светлых, наполненных любовью к людям и жизни страницах. Записи делал Константин Мурзиди.

Потом мы вместе рассказывали Борису, как прошло обсуждение.

Я помню — почти все писатели пришли в сентябре сорок пятого в Дом культуры железнодорожников проводить Борю. Стояли в почетном карауле.

Еще Боря не раз советовал, чтобы я попробовала писать стихи для детей. За ним это же стал упорно твердить Костя — он читал то, что было напечатано у меня в газете «Всходы коммуны». И я пыталась, но после смерти Бори все отошло куда-то. Росла Танечка, болела мама, да и работа в «Путевке» забирала все мысли и время.

Но вот пришел 1947 год — он тоже останется в памяти. В январе я неожиданно для себя написала сразу шесть стихотворений, а в декабре в Свердловском издательстве вышла моя первая книжка «Узелок», в которую вошли уже одиннадцать стихов.

Помню обсуждение под буревестником моей рукописи. Помню искреннее недоумение Андрея Степановича Ладейщикова: «Да как же так? Я давно знаком с Женей, но не знал, что она пишет стихи. И скажи, пожалуйста, Женя, я не понял: где нужно было завязать узелок — на ниточке или на платочке?» (это он о стихотворении «Узелок», давшем название сборничку).

Когда книжка вышла, я подарила ее Андрею Степановичу с такой надписью:

И помню лицо Кости Мурзиди на том, моем первом обсуждении: довольное, светлое. Будто это ему сказали сейчас слова напутствия поэты Елена Хоринская, Ефим Ружанский, Коля Куштум, Белла Дижур…

Он всегда умел радоваться успехам других.

А в моем случае… Я даже не знаю, когда бы это все было, если бы не Константин Мурзиди. Тогда, в январе, я залпом прочитала ему по телефону свои стихи. Он не говорил долго, просил ждать звонка. И вскоре позвонил:

— Сейчас же иди в издательство к Клавдии Васильевне Рождественской. Она ждет тебя.

И все пошло так стремительно, что в это трудно поверить. Клавдия Васильевна прочитала стихи и тут же позвонила кому-то. Вскоре пришла женщина, розовощекая, голубоглазая, веселая, — художница Екатерина Владимировна Гилева (впоследствии она иллюстрировала подряд несколько моих книжек). А я вернулась к себе в редакцию с договором в руках. Радости не было. Были недоумение и страх: а вдруг больше не напишу ни строчки?

В декабре, когда книжка вышла, мы с Костей, как экскурсанты, ходили по нашему магазину № 5 и разглядывали все, что так волшебно появилось в витринах буквально за одну ночь — масло, сахар, колбаса… Без карточек!

Денег у нас еще не было, мы получим их завтра (у Кости тоже вышла книжка), получим в десять раз меньше (объявлена денежная реформа), но какое счастье, как много всего! («Мама, когда кончится война, мы купим с тобой вон те конфетки?») Приведу завтра сюда Танечку, пусть сама выберет все, что захочет. Накормлю их с мамой вкусно, досыта!

«Моя подружка» — Костя Мурзиди, видя такое ликование, радовался не меньше меня:

— А кто т-тебя, дурочку, надоумил? — широко улыбаясь, потрясал он надо мной указательным пальцем…

Пораженная, думаю сейчас: разница-то в годах у нас совсем небольшая. Как же получилось, что он был чуть не отцом родным!

— Костик всегда выглядел на 7—8 лет старше своего возраста, — сказала мне Нина.

Да, наверное, особенно когда пополнел. Это — внешне. А душа внутри жила отдельной жизнью, и иногда прорывалось наружу совсем юное, мальчишеское. Ведь было же: вызванный мной раным-рано по телефону известный уральский поэт Константин Мурзиди спешил в скверик к управлению дороги, а я нетерпеливо следила, как он, прихрамывая, переходит через трамвайные рельсы — я еле дождалась утра, мне необходимо было немедленно, сию секунду сообщить ему свои «секреты»…

Однажды я плакала у него дома до тех пор, пока не кончились слезы. А он только гладил меня по голове, не говоря ни слова… По дикому, страшному недоразумению я пять дней ехала из Фрунзе с сознанием, что или мамы, или Танечки у меня больше нет. Я еле дотащилась с вокзала к Косте.

— Женя, ты из отпуска или ты из больницы?.. Узнал, в чем дело, — и тут же:

— Женя, Женя! Танечка только что прибегала ко мне за ключом. Они сегодня благополучно приехали с бабушкой домой!..

И дал мне выплакаться.

Спасибо ему за эту дружбу. Спасибо Нине. Она так все правильно понимала: «Костик, к тебе Женя!»

На моем первом «Узелке» я написала ему не очень хорошие стихи, гораздо лучше должна я была написать своему другу, такому заботливому и верному. Извиняет лишь экспромтность моих тогдашних надписей.

Увы! Он не научил меня работать так много, как работал сам. Этому не научишь. Но верность нашей дружбе, проверенной войной, окрашенной еще и светлым присутствием Бори, я сохраню до конца.

На этом хотела закончить свои воспоминания.

Но вот я в Москве, сижу за его столом…

Я знала, что он работал очень много, знали об этом и другие.

Но все-таки я не думала, что т а к много… Когда успевал? Ведь почти не был на творческой. Редакция, поэтические секции; в Москве — приемная комиссия и уйма молодых авторов, и здесь, и в Свердловске, которым он никогда не отказывал в помощи… Сколько рецензий написано на чужие книги и рукописи — это целый сборник статей с мыслями и заботами о нашей литературе.

В одном из ящиков письменного стола — четыре его небольшие повести. Рядом неопубликованный, неизвестный нам роман об Урале; еще роман в стихах — тысяча шестьсот строк! Разглядываю толстые тетрадки, исписанные неразборчивым бисерным почерком — их много. Перебираю машинописные страницы рукописей. Стихи, статьи, проза. И это все кроме того, сверх того, что было им напечатано при жизни. Когда успевал? Где брал силы?

Эти строки Николая Доризо, посвященные другой женщине, другой вдове, в полной мере относятся и к Нине Протолеоновне Мурзиди. С великим уважением и пониманием относясь к нелегкому писательскому труду, она всю жизнь, как могла, оберегала мужа от житейских забот. Благодаря ее памяти, ее любви и стараниям до сих пор, спустя полтора десятилетия после смерти поэта, появляются в печати неизвестные нам стихи Константина Мурзиди. Это она, с лупой, разбирает долгими вечерами бисерные строки, перепечатывает на машинке, показывает друзьям-поэтам.

Книжка «Последняя затесь», любовно составленная Ниной Протолеоновной и поэтом Марком Лисянским, вобрала в себя много нового, неизвестного. Уже после смерти Константина Гавриловича вышла им еще подготовленная повесть «Земля первой любви».

А сколько было задумано! Вижу отдельным пакетом перевязанные листы, записные книжки, какие-то брошюрки — хотел писать продолжение повести «Минувшим летом» (северодвинские зарисовки, которые мне тоже очень нравятся). А это что? Потемневшие уже, скрепленные вырезки из газет шестидесятых годов и в заголовках всюду «Лес…», «Лесная…», «О лесе…». Заботился и этим, хотел писать…

Есть в просторном столе ящик, который Нина Протолеоновна еще не открывала («Боюсь!..») — там письма. Прочитанные, подобранные: его письмо — ответ Нины на него. Письмо — ответ…

— Напишу, Нинушка, роман о любви.

И все это не пустые обещания — так, к слову, — не просто задумки, пришедшие в голову на досуге, — это уже заготовки, работа, работа…

Думаю: как же случилось, что так немыслимо много написано и, похоже, так и не предложено никуда в свое время?

Ответ близко, до него не нужно докапываться — на столе передо мной листы, на них густо перечеркнутые строки и сверху — бисером — новые, совсем другие… На всем написанном должен был еще остановиться взыскательный, требовательный взгляд автора. Вот тут-то, наверно, и не хватало двадцати четырех часов в сутки, потому что ум и сердце подбрасывали новое, трепетное, главное, и надо было принять это и нанести на белый, никогда не сходящий со стола лист бумаги.

Письменный стол Константина Мурзиди остается рабочим. Будто встал поэт и вышел перекусить, отдохнуть минутку. Все на столе так, как он оставил… Справа — его пишущая машинка. Она не перестает трудиться.

А из маленькой светлой рамки смотрит на меня совсем необыкновенный, не очень знакомый мне Константин Мурзиди. Трудно описать выражение его лица. Тут все — и мурзидиевская ирония, и затаившаяся печаль (был уже нездоров), не то улыбка, не то гримаса, а в ней что-то и снисходительное, и беспомощное…

Это дочь сфотографировала отца. А он, видимо, не хотел — он работал.

Вот одно из множества стихотворений, оставленных для нас поэтом в письменном столе: