Слово о товарищах

М. Найдич МЫ ПОЕМ ЕГО ПЕСНИ

Почти в каждом городе есть нечто свое, без чего и не представить город. В Одессе, например, знаменитая лестница, сбегающая к морю. В Красноярске — великолепный мост, переброшенный через бурный, ныне незамерзающий Енисей. Ну а старая, демидовских времен башня в Невьянске? Любой, кто попадает сюда впервые, обязательно спросит о ней у старожилов.

Но лицо города могут создать и книги, и песни, если только они настоящие (и значит, надолго)… Вот и тогда в середине пятидесятых, сперва осторожно, словно бы нащупывая тропинку, затем настойчиво, широко, размашисто застучалась в души тысячам свердловчан, сперва только им, песня, начинающаяся словами:

Это было что-то новое. О заводе, случалось, певали и раньше, но, положа руку на сердце, не так уж часто, да и песни-то были разные… А вот припев — «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…» — воспринимался как давно знакомое. Будто каждый выдохнул эти слова сам. Иллюзия простительная для многих и — не обидная для автора Михаила Пилипенко.

С того времени трудно представить Свердловск без этих слов, окрыленных музыкой; они так же привычны свердловчанам, как Городской пруд, площадь Пятого года и многое другое.

К их автору пришла известность. Впрочем, и до этого еще на многих комсомольских собраниях, где Михаил Пилипенко присутствовал как представитель горкома или обкома комсомола, его просили читать стихи. И слушали с такой жадностью, на которую способна одна лишь юность.

Казалось, юные любители поэзии, вся комсомолия Урала наконец-то получили наиболее полного выразителя своих настроений, чувств. Так оно, собственно, и было: Пилипенко, как никто другой, почувствовал пульс молодежной задиристости и неуспокоенности, сумел настроить свое сердце — щедрое сердце поэта — на волну гулкого сердцебиения тех, кто вступал в самостоятельную жизнь.

Такое слияние и породненность с героями собственных произведений отнюдь не требовали от Михаила Пилипенко особой заданности и специальных усилий, ибо сам он был одним из них — ярким представителем бурлящей массы, сам разделял с нею радости и трудности жизни. Пилипенко писал о себе самом, а получалось — говорит от имени многих ровесников и погодков.

Родился Михаил Пилипенко в августе 1919 года на Украине, в городе Сумы. Берущая за душу природа Северной Украины с ее полями и перелесками, с негромкими речками Псел, Сула, Хорол навсегда сохранилась в этом подтянутом, внешне сдержанном человеке, любящем и добрую шутку, и острое словцо. Вот такие искренние, прочувствованные строки написал он, будучи уже уральским поэтом:

Еще до войны Михаил учился на филологическом факультете Харьковского государственного университета, а заканчивал истфак уже в Свердловске. Между этими двумя вехами много лет и драматических событий, главное из которых, конечно же, Отечественная война.

Вместе с товарищами по Харьковскому университету Пилипенко уходил на фронт в трудную, тогда еще далекую от победы пору…

Не знаю, кого как, а меня всегда радостно поражает такая готовность литераторов, молодых и немолодых, немедленно окунуться в самое пекло. Традиция, видимо, давняя. Не случайно же яркий представитель поэтов фронтового поколения Семен Гудзенко писал о «самом» Льве Толстом: «Он был в Севастопольском деле, а книги писались потом».

У Михаила Пилипенко мало написано о войне, стихов батальных почти не найти. Но то, что есть, до предела правдиво. Если, к примеру, в одном из стихотворений, не вошедших в сборники, он говорил: «Мне довелось у старого Славуты ползти, кусая губы, в медсанбат», — можете не сомневаться: было это именно там, у старинного украинского городка, близ станции Шепетовка, недалеко от бывшей границы…

Поэтический дар Михаила Пилипенко начал разворачиваться и обретать крылья в первые послевоенные годы.

В литературной критике, в повседневной работе издательств и журналов появился тогда призыв к поэтам — больше писать о послевоенном строительстве, о рабочем человеке. Это, конечно, не означало, что сдается в архив фронтовая лирика, — безусловно, нет. И все же не будем утаивать, что для некоторых фронтовых поэтов (не для всех) такая перестройка и переориентация не была простой и безболезненной.

В ту пору Михаил Пилипенко работал на Уралмашзаводе, и комсомольцы этого крупного предприятия оказали ему большое доверие — избрали своим секретарем. Начались годы ответственной комсомольской работы и не менее ответственного служения поэзии, открыто и тенденциозно направленной на воспитание строителей будущего.

Быстро, как на одном дыхании, Пилипенко написал свою первую книгу — «Рождение города».

Для многих поэтов первый сборник складывается мучительно и нелегко. Отбирается лучшее из написанного и разбросанного по журналам за многие годы; пока собирается сборник, контуры его постоянно меняются, — именно так бывает чаще всего. У Михаила Пилипенко первый сборник родился по-иному, и здесь была своя закономерность. Дело в том, что «Рождение города» — книга строго тематическая; о чем она — говорит само название. Начинающий автор увидел одну из главных черт послевоенного Урала. В тайге, в глухомани возникает, поднимается к жизни рабочий поселок.

С чего же он начинается, будущий город? Кто положил ему начало? Строитель — своим первым кирпичом при закладке? А может, шофер, который привез эти кирпичи? Но разве имеем мы право забывать

Эта книга поистине рабочая. В ней — гул стройки, задор молодости, радостного труда. С первых же строк «Рождения города» читатель ощущает эту неуемную, бьющую ключом радость:

Люди многих профессий проходят перед нами. Никого из них автор не ставит выше других. Коллектив, страна, Комсомолия — вот главные герои этой и последующих книг поэта.

Ну, хорошо, скажет иной скептик, а коллизии, конфликты, — видел ли их поэт? Криводушие, притворство, зависть?.. Ответим спокойно: да, видел. Но Михаил Пилипенко прежде всего замечал (и страшно радовался этому!) другие отношения между людьми, иную зависть:

Первый сборник Михаила Пилипенко был замечен читателями, положительно оценен критикой. Чуть позже, в 1951 году в Москве состоялось Всесоюзное совещание молодых писателей. В делегацию уральцев вошел и М. Пилипенко. Совещание открылось 1 марта, и с его трибуны старейший писатель М. Пришвин поздравил своих молодых коллег с началом весны.

Переполненный и озаренный этим весенним светом возвратился Пилипенко из Москвы. Его имя прозвучало одним из первых в докладе, сделанном секретарем Союза писателей А. Сурковым. Новые, большие замыслы не давали покоя молодому поэту, он начинает писать свое первое крупное произведение — поэму «Слава».

Несколько раньше в Свердловске возобновилось издание молодежной газеты «На смену!», где Пилипенко стал работать заместителем редактора, а затем и редактором.

Вот так он и жил, деля свое время между трудом комсомольского работника, журналиста и поэта. Но разве может идти речь о какой-то разделенности, если это — единый сплав.

Поэма «Слава» была опубликована в альманахе «Уральский современник» в 1951 году, а через год — и в отдельной книге. В то время как раз прозвучал голос нашей партийной критики, указавший на существенный недостаток литературы — бесконфликтность драматургии. После целого ряда статей и дискуссий вдруг оказалось, что червоточина бесконфликтности более всего коснулась не драматургии, а именно поэзии. В этой обстановке поэма Пилипенко прозвучала широко и современно, — достаточно сказать, что газета «Правда» по-доброму упомянула о ней в ряду других поэтических произведений.

Поэма была конфликтонй, проблемной. Суть ее проблематики — человек и коллектив, личная слава и долг рабочего человека. Герои «Славы» — молодые рабочие, люди разных характеров и темпераментов. Да, разных. И автор убедительно показал становление коллектива, в котором юные труженики не обезличиваются, а обогащаются тем лучшим, что есть в сердцах их друзей.

Сборники Пилипенко начинают с того времени выходить один за другим: «Сталь и песня», «Долг и счастье», «Спутники», «Дороги»… Успех сопутствует поэту. Читатели имели возможность убедиться: увеличительное стекло своего искусства автор не направит на зряшное и несущественное. Да, только главное! К сожалению, не всегда удавалось Михаилу Пилипенко находить наиболее яркие слова в этих главных темах.

Стихам его иногда не хватало приподнятости, темперамента, нет-нет да и ощущалась излишняя «заземленность». Теперь, конечно, можно рассматривать эти недостатки как неизбежные издержки или даже как продолжение достоинств: поэт боялся встать на котурны, перейти на крик… И тогда ему говорили:

— Вот взгляни на альпинистов: стоят на земле, но головой-то неба касаются! Всегда ли надо бояться громких слов в поэзии?

Он отвечал:

— Что же, по-вашему, я должен постоянно подшивать ватные плечи под пиджак?..

И дался же ему этот образ — ватные плечи!

Михаил Михайлович ненавидел дешевую саморекламу. Обыденные вещи, интересные подробности иногда приходилось, что называется, вытягивать из него.

— Старик, у тебя отличные брючата, — говорю ему, разглядывая его белые, лимонного оттенка брюки.

— Такие выдавали всем участникам физкультурного парада в Москве.

— Так ты и там успел побывать?

Он молчит. Лишь слегка кивает головой.

Помню его живой рассказ о том, как маршал С. М. Буденный фотографировался с ним и другими свердловчанами — делегатами съезда комсомола. Михаил рассказывал — и чуть ли не оглядывался по сторонам: того гляди кто-то услышит и посчитает его хвастуном.

Однажды он приколол к пиджаку планку с наградными ленточками. Послевоенные годы, — тогда боевые ордена и медали носили многие. Но среди других мелькнула у него и сине-голубая муаровая ленточка.

— Послушай, — говорю ему. — Орден Трудового Красного Знамени у тебя? А я и не знал.

— Есть такой, — улыбнулся Пилипенко. — А почему бы ему не быть?

И сразу же осекся: не сказал ли чего-нибудь нескромного? Затем открыл ящик стола и, как колоду игральных карт, бросил на стекло фотоснимки. В тот год он увлекся фотографированием и под этим предлогом постарался моментально сменить тему разговора.

…На одном из обсуждений его рукописи я сделал ряд резких замечаний по стихам. Сегодня суть уже не в том, был ли я прав и насколько. Как я нынче понимаю, выступление мое было грубым по форме. Так вышло… А это значит — бесполезным для него: прислушаться к критике, высказанной в таком тоне, он не мог.

А месяцев через семь-восемь обсуждали рукопись моего сборника. Ну, думаю, сейчас отыграется… Конечно, Михаил ничего не забыл; несколько раз глаза его встретились с моими — я уловил в них особенный блеск. «Давай, давай!» — твердил я про себя уныло. Но он оказался выше. Оценка его была объективной, доброжелательной. По-моему, то злополучное обсуждение даже помешало ему высказать до конца критику в мой адрес, — как бы не подумали, что мстит.

А разве можно забыть о приезде в Свердловск доброго старого поэта Павла Антокольского? Он-то один из первых и заметил Михаила Пилипенко, обратил внимание на других поэтов, в чьих стихах тогда еще робко поднималась рабочая тема. Большой мастер всячески приветствовал стремление Пилипенко к открытому разговору в лирическом монологе, он даже советовал ему заменить название поэмы «Письмо», сделать его острее — «Разрыв»…

В эти же годы проявилась и другая сторона дарования Михаила Пилипенко — начинается его плодотворное сотрудничество с композитором Евгением Родыгиным. Лучшее из написанного этими двумя авторами — «Уральская рябинушка», взявшая в плен сердца многих людей, и не только уральцев. Обращение к песенному жанру было для Пилипенко естественным, не случайным: его вещи хорошо организованы ритмически, в них нет уродующих речь канцеляризмов.

А если залетали ненароком и к нему прозаизмы, то на общем, чаще всего распевном фоне их и выловить было легче. Как-то поэт М. Светлов обратил внимание автора на слово «гост» в одном из его стихотворений. С простодушным видом Светлов спросил:

— Слушайте, Пилипенко, а что такое «гост»?

Не ожидавший подвоха, автор улыбнулся:

— Ну, Михаил Аркадьевич, это же всем известно: государственный стандарт на продукцию, на сырье, на…

— Н-нда, — невинно произнес Светлов в притихшей аудитории. — Нежданный «гост»… — Взрыв смеха оборвал фразу.

В целом же, повторяю, стихотворения Пилипенко вызывали то ощущение легкости (не надо путать с легковесностью), которое часто привлекает к себе внимание композиторов.

Русская и украинская литературы всегда развивались в таком близком контакте, плечом к плечу, что нет нужды прослеживать, искать пути их взаимопроникновения, которое, между прочим, вовсе не во вред национальной самобытности… А тут еще биография поэта. Конечно же, Михаил в этих вопросах не путался, знал, что к чему. Одна деталь — как доказательство.

Сразу же на память приходят десятки украинских песен, где в строке на особом — можно сказать, почетном — месте стоит определение (причастие, чаще прилагательное). Зачастую они — в конце строк, а если в середине — то все равно интонационно выделяются… А интонация в песнях Пилипенко? Вот типичная для него строфа:

Обратите внимание на то, как акцентируются слова «короткие», «летние», «ясные», то есть определения; какое привилегированное положение занимают они в стихах!

Отдельно хочется сказать вот о чем. Коммунист Михаил Пилипенко видел, как иногда бацилла равнодушия и чиновничества вползает в кабинеты даже молодых деятелей. Казалось бы, следует обрушиться на это пером сатирика или публициста. Но Пилипенко был лириком и отлично знал: лирико-ироническое оружие может быть использовано и здесь. Так и появилось его стихотворение «И откуда пошло вот такое», где есть, в частности, следующие строки:

Удивительно! Разговор идет от первого лица, но это не тот случай, когда читатель как бы подставляет свое собственное «я» в текст произносимого. Здесь он словно бы выходит на сцену, чтобы высмеять молодого самоуверенного чинушу. Видели бы нынешние молодые читатели, с каким азартом делали это тогдашние комсомольцы, и кое-кто, чего греха таить, опускал глаза долу.

Пожалуй, еще сильнее прозвучал тот же мотив в стихотворении «Небо темно-синее»:

Стихотворение было не только подхвачено сотнями юношей и девушек, — его даже запели! Да еще как!

У Михаила Пилипенко была излюбленная мишень, его враг номер один — мещанство. С первых до последних стихотворений автор вел по нему жесточайший огонь на поражение. И главное — в этих произведениях не только разоблачаются людишки, заботы которых не идут дальше скопидомства, кармана и личного благополучия, нет, — им почти всегда противопоставлены настоящие люди. Те, кто не мыслит своего существования без коллектива, без борьбы за светлые идеалы грядущего, без полной самоотдачи. Так появились его поэмы «Письмо», «В доме напротив», яркое, взволнованное стихотворение «Иначе я не мог», где строчки кажутся докрасна раскаленными и неостывающими.

Любознательный человек, непоседа, частенько бывающий в разъездах, Пилипенко никогда не принадлежал к тем, кто мечется по городам и весям в поисках удивительного и «высокопоэтичного». Он убежденно верил в плодоносную силу уральской земли, которая вот — под ногами.

Умер Михаил Михайлович Пилипенко внезапно, от разрыва сердца, в августе 1957 года. Слова «в расцвете сил», которые часто фигурируют в некрологах и сделались чуть ли не шаблонными для этого печального жанра, все-таки в данном случае щемяще правдивы. Да, в расцвете сил духовных и нравственных, в тот самый период, когда назревал, по всему, его новый творческий взлет и когда он уже принял всегда трудное в подобных случаях решение — целиком посвятить себя литературе.

На Урале чтут память Михаила Пилипенко. Переиздаются его стихи, друзья не забывают его.

Да и возможно ли забыть тех, с кем вместе отправлялись в неимоверно трудную, заманчивую дорогу, имя которой — Поэзия! Закрываешь глаза — и видишь те давние дни, вновь окунаешься в атмосферу горячих споров и бесконечного чтения стихов, от которых, казалось, и устать невозможно. И все-то молодые были. Без седин и лысин, без груза собственных книг, вызывающего не только уверенность, но и некоторую одышку… Помню, как-то я встретил Михаила и, едва поздоровавшись, выпалил:

— Вчера передавали концерт по заявкам. Знаешь, кто попросил исполнить твою «Рябинушку»?

Он явно заинтригован, но всегдашняя невозмутимость не покидает его — лишь веки слегка прищурились.

— Покрышкин попросил, трижды Герой, — заканчиваю я фразу.

Пилипенко, судя по всему, доволен, едва заметная улыбка скользит по лицу. Но он тут же меняет тему разговора. Михаил не любил «парадную» сторону писательского дела. О своих литературных успехах он никогда не говорил, — по крайней мере, я такого не слышал. Иногда скуповато отзывался о какой-нибудь своей вещи: «Вроде бы получилось» — и только…

Добрым словом встречал он молодых литераторов, уважительно и по-братски разговаривал с ними. При редакции «На смену!» было создано литературное объединение, и через десять лет после этого оно еще существовало, но уже называлось по-другому: «Клуб имени Пилипенко».

Лучшее из написанного этим талантливым поэтом неизменно пробивается к читателю и звучит нестареюще, свежо, убедительно.