Слово о товарищах

О. Коряков ЛИКСТ

Это — не о произведениях Иосифа Исааковича Ликстанова. Это о нем самом короткие заметки, подсказанные памятью.

Прошедший нелегкую, многотрудную жизнь, отведавший тягот и радостей морской службы, тридцать лет отдавший работе в газете, Ликстанов был прежде всего тружеником вообще, а уже потом тружеником-литератором. Одинаково свободно он мог войти в матросский кубрик и в литературный салон, в мастерскую камнереза и лабораторию ученого.

Умея вжиться в любую обстановку, обладая художническим даром внутреннего перевоплощения, он и в книгах умел создать неповторимую, своеобразную атмосферу жизни. Каждая из его книг имеет свой аромат. Овеянные чистотой, светлой романтикой «Приключения юнги» пахнут соленым раздольем моря. В боевитой, задорной повести о Малышке носится сладковатый запах машинного масла и смоляной дух свежесрубленного дерева. «Зелен-камень» пахнет сразу и тайной, и плесенью заброшенной Клятой шахты, и затхлым воздухом халузевского дома. В «Первом имени» мне чудятся дымные запахи могучего Тагила. А от страниц «Безымянной славы» веет дорогим сердцу каждого газетчика ароматом типографской краски.

Конечно, это мои личные ощущения. Другой воспримет по-другому. Но важно, что каждая из книг Ликстанова по-своему отчетливо колоритна и памятна, и в каждой, несмотря на единый писательский почерк, — сгусток особых, присущих только данной книге черт, выписанных с глубоким знанием той или иной профессии.

Ликстанов очень много знал. Во времена так называемых энциклопедистов было сравнительно нетрудно иметь энциклопедические знания. В наше время — крайне трудно. И однако Иосиф Исаакович именно такими знаниями обладал, не уставая их пополнять.

А особенно жаден он был до познания людей. Увидев человека еще незнаемого, Ликстанов как бы стушевывался, сжимался, стараясь сделаться незаметным, и напряженно и пристально всматривался в незнакомца, оценивая его.

Помню, как я увидел его впервые. Был 1943 год. Получив возможность побывать в Свердловске, я прибежал в редакцию газеты «Уральский рабочий», чтобы повидать одного дорогого мне человека. Разговаривая с ним в редакционной комнате, я ощутил на себе чей-то упорный внимательный взгляд. Невысокий, крепко сбитый мужчина с густой шапкой вьющихся волос, сидя за одним из письменных столов, рассматривал меня с упрямым любопытством. Мне сделалось малость не по себе, я почувствовал: он увидел и понял во мне все — и почему встопорщилась новенькая офицерская шинель, и отчего не скрипят мои совсем не офицерские сапоги, и почему кривовато сидят мои очки. Он не сказал мне ни слова, кроме какой-то обычной приветственной фразы, но нутром своим я почувствовал накал его пытливой, всепроникающей мысли.

Позднее этот ликстановский взгляд я наблюдал, уже со стороны, много раз.

Жажда познавать — одна из сильнейших писательских страстей — была у Ликстанова неутолима.

Вспоминается один эпизод, который сейчас, через много лет после нелепо ранней смерти писателя, окрашен для меня цветом грусти.

Это было весной 1951 года в Москве в дни работы Всесоюзного совещания детских писателей. Ранним утром мы, несколько участников совещания, ехали в трамвае. Свежая после ночного отдыха, вся в солнце, Москва была по-особенному прекрасна. И, глядя на вздымающиеся в небо корпуса новостроек, Иосиф Исаакович сказал негромко, как-то очень от сердца:

— А интересно, какой она будет в двухтысячном году. Очень интересно, черт побери! Вот дожить бы, а? Обязательно надо дожить! — И, стукнув по колену своим небольшим крепким кулаком, зажегся: — А какие сюжеты, ребята, будут! Марсианские сюжеты. Млечнопутейские! — Усмехнулся: — Ничего, сюжетов нам и сейчас хватает. Хотите, подарю? Вот, например… Хотите?

И, что называется, без передыху, тут же принялся рассказывать какую-то увлекательнейшую придуманную историю.

На это у него была удивительная способность. Иосиф Исаакович мог, мне кажется, вырабатывать сюжеты без предела. Он справедливо полагал, что у каждого писателя должно быть в его «кладовой» несколько, так сказать, запасных сюжетов. Сам он имел их десятки.

Всем известна знаменитая фраза Чехова о простой чернильнице, из которой он может сделать рассказ. Точно так же Ликстанов мог из любого предмета сделать увлекательную остросюжетную повесть.

Это шло от большой, постоянной, ежеминутной творческой работы, от углубленного, как бы всепронзающего взгляда на вещи, людей, события. За любым предметом он умел видеть труд и жизнь его создателя. Так, рассматривая какую-нибудь безделушку, сделанную старинным мастером, Иосиф Исаакович задумчиво ронял:

— Вот как тоненько резцом прошелся. Филигранная работа! А сам наверняка в лаптях ходил. И руки огромные, черные. А дочурка его, какая-нибудь Анютка, босиком по пыли шлепает. А мать у калитки уже с вицей ждет… Да, хорошая штучка.

Это видение людских судеб, умение проникнуть в них в соединении с творческой выдумкой и помогало ему безошибочно верно и стройно создавать сюжеты. С некоторыми из них мы знакомы, а десятки остались нам неизвестными.

Свои сюжеты Ликстанов любил рассказывать. Рассказчик, как и собеседник, он был превосходный. Слушаешь — заслушаешься. Рассказывая другим, он, видимо, еще и еще раз проверял себя: верно ли, все ли на месте, все ли ладно.

Это был его метод, и это было проявлением высокой, строгой требовательности к себе.

Однажды Иосиф Исаакович читал небольшой группе журналистов главу из «Малышка», работу над которым заканчивал. Прочел — и сразу же:

— Ну как? Очень плохо, да?

В ответ раздались одобрительные возгласы.

Ликстанов встал, прошелся, коренастый, насупившийся, мотнул головой:

— Нет, ребята, тут еще надо подумать. Почеркать надо.

И «почеркал»: в книге эта глава оказалась почти целиком переписанной.

Постоянная требовательность Ликстанова к себе сказывалась и в дотошной тщательности изучения материала. Знал он очень много, но неутомимо узнавал все больше и больше. О каком-нибудь камешке, который в повести должен упоминаться лишь мельком, он не только читал в книгах ученых специалистов, но и расспрашивал самых различных людей, стараясь все до мелочей узнать досконально.

Именно так работают настоящие литераторы.

Взять, скажем, его «Безымянную славу». Казалось бы, кто лучше Ликстанова знает материал, на котором построено это произведение, — жизнь газеты и газетчиков в годы становления советской прессы? Все это Иосиф Исаакович пережил сам, вложив в газету тех лет немало пота и нервов. Однако работники свердловских библиотек и газетного архива могли бы рассказать, сколько упорных часов проводил он над книгами и подшивками газет, дополнительно изучая материал, сверяя свидетельства собственной памяти с документами эпохи.

Он трудно сходился с людьми, неохотно раскрывал себя. Это не значит, что он был нелюдим. Напротив. Умница и острослов, он мог быть душой любой компании, в беседу вступал легко и непринужденно. Сказывался, конечно, и тридцатилетний опыт журналиста. Но сблизиться с человеком, приоткрыть ему свое сокровенное — это для него было трудно. Иногда мне казалось, что все время он живет как бы в двух измерениях: в одном — разговаривает, шутит, посмеивается, в другом — придирчиво наблюдает за движением собственной мысли, а она, трудяга, не зная устали и передышки, ворочает людскими судьбами, напластовывает события на события, строит сюжеты и разрушает их, выискивая лучший из возможных вариантов. Случалось, вдруг он становился угрюмым на вид и задумчивым — значит, целиком переходил в это второе, рабочее измерение. А может, вспоминал сына, погибшего на войне?..

В последние годы жизни, когда Иосиф Исаакович уже ушел из газеты и занимался только писательским трудом, он взял себе за правило ежевечерне совершать длительные пешие прогулки по городу. Шагал не спеша, мерно, сосредоточенно.

Изредка, завернув ко мне в дом, приглашал коротко и деловито: «Идемте к нам».

Очень большая, почти громадная комната Ликстановых казалась вовсе не столь большой — так было в ней всегда уютно. От ковра и тахты, от мягкого света люстры, от шкафа с французскими книгами и маленького письменного стола? Возможно. Но, главное, все же от душевной, очень интеллигентной простоты хозяев, от милого радушия Лидии Александровны, жены писателя.

Иосиф Исаакович объявлял «адмиральский час» — значит, можно пропустить по рюмке водки, можно поболтать обо всем на свете, можно вперехлест сыпать шутки и анекдоты. Но, пожалуй, любая беседа в конце концов приходила к одному и тому же финалу — к серьезному разговору о литературной работе. Тем паче, все мы знали: пройдет несколько часов — и за этот вот скромный письменный стол усядется крепыш Ликст, как его звали друзья, и на длинные узкие листки бумаги фраза за фразой плотными строчками начнут укладываться страницы новой книги — начнется таинство литературного труда.

Удивительно скромный и неутомимый труженик, Ликстанов всегда с большим уважением относился к работе других. Я вспоминаю один разговор. Речь шла о романе ленинградского писателя. Я отозвался о романе плохо, сказал, что он растянут, скучен и пустоват. Иосиф Исаакович улыбнулся своей умной улыбкой:

— Что плохо, то плохо. Но нельзя хаять все. В этой книге много очень верных и глубоких психологических характеристик. Есть и тонкое знание труда тех, о ком писатель рассказывает. Видать, что автор потрудился. Это, брат, со счета скинуть нельзя.

Так Ликстанов, сам противник всего рыхлого, серого, скучного в литературе, дал мне урок уважительного отношения к писательскому труду.

Это его уважительное отношение к людям вообще и к людям творческого труда в частности очень ясно чувствовали на себе молодые писатели. К знакомым и незнакомым, он присматривался к ним всегда сочувственно, внимательно, готовый прийти на помощь. И всегда он искал в них прежде всего хорошее.

Однажды в разговоре не очень лестно отозвались об одном из начинающих свердловских литераторов.

— Дурное в нем — наносное, — сказал Иосиф Исаакович. — Повесть-то у него — читали? — интересная. Есть в человеке божья искра. Дурное слетит, как шелуха. Лишь бы ядрышко было крепкое.

«Ядрышко» — это талант плюс труд. Сам Ликстанов представлял собой такое «ядрышко» почти в чистом виде. Свою яркую художническую одаренность он неустанно подстегивал трудом. Он не знал, он не хотел знать отдыха.

В день, когда его сразила смерть, Ликстанов собирался в свой первый послевоенный отпуск. А была уже осень 1955 года. Всеми признанный писатель, автор четырех многократно и во многих странах переизданных книг, лауреат Государственной премии, он не отдыхал более десяти лет. Наконец он решил передохнуть. Накануне поставил последнюю точку на последней странице «Безымянной славы», своей пятой книги. Лукаво улыбнулся:

— Целый месяц буду роскошно бездельничать.

Увы, писатель уходил в свой последний, бессрочный отпуск…