Слово о товарищах

В. Великанов НАСТАВНИЦА

У каждого начинающего литератора по-своему складывается первая книжка, и во всех случаях кто-то помогает этой книжке родиться. Такой помощницей была для меня Клавдия Васильевна Рождественская — вдумчивый, тактичный, настойчиво требовательный редактор.

В январе далекого сорок шестого года, будучи уже в зрелом возрасте, я прибыл в Свердловск для продолжения военной службы. Город, в котором не было затемнения во время Великой Отечественной войны, поразил меня своим промышленным размахом и цельностью. За войну я столько насмотрелся на разрушенные города и села, что, право, мне как-то непривычно было видеть нетронутую, цветущую столицу Урала.

Я быстро обвыкся в многолюдном городе и полюбил его за деловитость и культуру.

Однажды в книжном магазине попался мне на глаза выпущенный местным издательством сборник для детей «Боевые ребята» — в нем были рассказы о природе и о войне — и у меня вдруг мелькнула дерзкая мысль: «А ведь и я мог бы кое-что рассказать детям…»

Признаться, это «кое-что» и раньше бродило у меня в голове, но как-то недосуг было. Правда, до войны я опубликовал несколько очерков в газете «Красноармейская правда», но потом, во время войны, мой литературный пыл был приглушен… А вот теперь всколыхнулось это чувство и захотелось написать о том, что накопилось, «наболело» в душе. И написать именно для детей, которых я полюбил еще в 20-е годы, когда был пионервожатым первого пионерского отряда в своем селе. Тогда я рассказывал ребятами волшебные русские сказки и радовался тому, как они удивлялись, волновались… Удивление — первый этап к познанию чудес природы и рукотворного деяния людей.

Итак, задумано — сделано. Засел я в своей служебной комнате за стол и за несколько вечеров написал три небольших рассказа на 3, 4 и 5 машинописных страниц. Вернее, это были не рассказы, а охотничьи очерки о том, что я сам видел и пережил. Повествование велось от первого лица. Перечитал я их. Вроде ничего получилось. И все-таки понес в издательство с некоторой робостью.

Редактор Клавдия Васильевна Рождественская сидела за большим письменным столом и словно вросла в кресло, приземисто-плотная. Прямые пряди седоватых волос подстрижены в низкое «кружало». На ней было поношенное платье-костюм.

Я представился. Она медленно поднялась с кресла и, прищурившись, протянула мне через стол твердую руку. «Наверно, немало поработала по хозяйству…» — решил я про себя, пожимая ее руку.

Пристально всматриваясь в меня серыми усталыми глазами, она указала мне на стул.

— Спасибо. Спешу по службе. Вот посмотрите, пожалуйста… — сказал я просительным тоном и положил на стол свои «творения».

Опустившись в кресло, Клавдия Васильевна взяла листки и приблизила их к своему бледноватому лицу, как это обычно делают близорукие. Глянув на заголовки, она надела очки и быстро пробежала три страницы очерка «Человек, орел и журавли». Подняла на меня глаза и тихим голосом спросила:

— Вы давно этим занимаетесь? Печатались где-нибудь?

Я признался, что печатался давно и немного.

— Приходите к нам через два дня, — сказала Рождественская. — Тогда поговорим.

Она опять протянула мне крепкую руку и так пытливо заглянула в глаза, будто хотела прочесть в них — а что, мол, вы за человек и что от вас можно ожидать… А я, глядя на ее полноватые губы, вспомнил, что в народе считают это признаком доброй души.

Прошло два дня. Все это время я не находил себе покоя. Ну чего, думаю, полез в издательство с такой мелочью. А вдруг она спросит: «Какова же идея в ваших рассказах?» И что же я ей скажу? Дескать, любовь ко всему живому… Но она мне может напомнить о том, что «писатель — инженер человеческих душ». А вы нам, скажет, принесли примитивные этюды анималиста… Не мелковато ли для нашей бурной эпохи?..

Вот примерно с такими мучительными сомнениями в душе я пришел вторично к Клавдии Васильевне.

Встретила она меня со сдержанной улыбкой. Бледноватое лицо ее выглядело утомленным, но приветливым. Во взгляде я прочел доброжелательную заинтересованность, и это меня подбодрило.

Мы сели, и она спросила:

— У вас есть еще такие же рассказы?

— Нет, — говорю.

— А вы не смогли бы еще написать такой же тематики?

— Нет, — отвечаю. — Вряд ли. У меня ведь служба. Да и о чем писать?

Клавдия Васильевна стала выспрашивать меня о том, кто я и что, где родился, учился, работал, воевал и так далее.

Выслушав мою краткую «исповедь», она встала и, наклонившись ко мне через стол, заговорила с такой горячей убедительностью, что мне стало неловко:

— Да как же вы говорите, что вам не о чем писать?! Вы же бывалый человек! Грех скрывать то, что вы увидели, испытали в жизни, в труде и на фронте!..

Опустилась в кресло и уже более спокойно продолжала:

— Ваши рассказы подкупают непосредственностью, простотой и любовью к животным. Уверена, что и детям они придутся по душе. Вы неплохо описываете природу, но надо бы больше изображать, живописать события.

Обрадованный добрыми словами, я спросил:

— Значит, мои очерки подойдут для «Боевых ребят»?

— Безусловно, — кивнула она, — но… надо делать книжку.

— Из трех рассказов? — удивился я.

— Почему же из трех? Из десяти, не меньше, — сказала Рождественская твердо, словно все десять рассказов уже лежали у нее на столе. — В этих трех рассказах у вас есть интересные зоопсихологические находки, а мне бы хотелось, чтобы вы побольше уделили внимания человеку, его психологии. Вы согласны?

Я кивнул.

— Значит, договорились, — как бы припечатала она рукой свои слова и добавила: — Не забывайте и об эмоциональной стороне. Дети ведь больше живут сердцем, нежели рассудком. Итак, я жду от вас еще семь рассказов.

Ушел я от Клавдии Васильевны в радостном волнении и в раздумье. В ее словах я почувствовал веру в меня, но мне казалось, что она дала мне непосильное задание. Ну, ладно, написать еще парочку таких же рассказов я смогу, но — семь!..

В задумке у меня уже были два фронтовых рассказа о воинах и их верных друзьях — собаке и лошади. Помня наказ Клавдии Васильевны, я постарался, чтобы в этих вещах главными героями стали люди, связанные ратной судьбой с животными. Над рассказами пришлось поработать побольше, чем над первыми тремя. И понес я их в издательство с бо́льшим трепетом, нежели в первый раз.

Клавдия Васильевна при мне прочитала оба рассказа и широко улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она, — тут вы сделали шаг вперед. Диалог у персонажей довольно характерный и есть правда чувства. Это хорошо. Однако вы, мне кажется, слишком лаконичны в описаниях обстановки. Для юного читателя все это незнакомо, ново, и надо бы побольше дать «расцветку». В каждом рассказе должен быть свой микромир со всеми жизненными красками. Вы меня поняли?

— Да, да, конечно, — согласился я, — но это ведь не так-то просто…

— И еще, — продолжала она, — не забывайте прочитывать свои рассказы вслух. Это чуткий «контролер».

Клавдия Васильевна помолчала, о чем-то раздумывая, а потом сказала:

— Одним словом, пока неплохо у вас получилось, но надо бы лучше. Да и мало.

— Нет уж, все, — вырвалось у меня резковато. — Да и некогда мне. Я уезжаю за семьей в Запорожье. У меня отпуск.

— Вот и хорошо, — с улыбкой подхватила Клавдия Васильевна. — На досуге и покопаетесь в кладовой своей памяти… Советую смелее подключать к жизненным событиям творческое воображение, правдоподобный домысел. Нельзя быть рабом фактов. Великий пейзажист Левитан говорил, что «фотография никому не нужна. Важна ваша песня…» Вот и пропойте ее в рассказах со своим «лучом зрения». Ну, желаю вам удачи. Пишите, но… не очень спешите, — сказала она в рифму и улыбнулась.

Ушел я от Клавдии Васильевны в раздумьях, и они не покидали меня всю дорогу до Запорожья и весь мой месячный отпуск. За это время я переворошил всю свою жизнь, начиная с детства, когда, живя в селе, сроднился с природой и полюбил животных, друзей человека. А потом через мои руки, руки ветеринарного врача, прошло немало «братьев наших меньших», и я замечал, что у каждого из них свои повадки, свой «характер»… Я перебирал в памяти события своей жизни, случаи, казавшиеся раньше вроде бы не столь уж значительными, и они сплетались в моем воображении в узелки-эпизоды, драматические, грустные и веселые. И мне захотелось рассказать о них юным читателям со своим «лучом зрения», как советовала Клавдия Васильевна.

Весь мой месячный отпуск ушел на разработку новых рассказов, а вернувшись в Свердловск, я посвятил им все вечерние часы. Если первые свои вещицы я «пропел» как бы на одном дыхании, то над этими рассказами мне пришлось попотеть до «второго дыхания», по терминологии спортсменов-бегунов. Я перечитывал их вслух и, к удивлению своему, обнаруживал все новые досадные «сучки» и «задиринки». Действительно, слуховой контролер оказался более надежным, нежели зрительный.

Лишь осенью осмелился я показать рассказы своей наставнице.

После летнего отдыха Клавдия Васильевна посвежела, лицо загорело. И костюм на ней был новый, светло-серый. Он ее молодил.

Принимая от меня новые рассказы, она улыбнулась, и я понял: довольна тем, что встряхнула меня и заставила творчески работать по ее заданию.

Через неделю Клавдия Васильевна порадовала меня, сообщив, что «книжка получается».

— В последних рассказах вы уже лучше живописуете. И характеры людей определены, особенно в «Рагаце». Теперь нам надо поработать над языком.

Рождественская довольно бережно отнеслась к слогу моих рассказов, к их разговорно-доверительной интонации. Выправляя языковые погрешности, вымарывая безликие банальные слова, она разъясняла мне смысл этих поправок, словно бы заново давая почувствовать силу выразительного и точного слова. Эта кропотливая работа с опытным и чутким редактором явилась для меня предметным уроком, я впервые по-настоящему ощутил, что действительно «нет на свете мук сильнее муки слова».

Клавдия Васильевна сообщила мне, что издательство пригласило художника Виктора Цигаля для иллюстрирования моей книжки.

— Хороший график, — похвалила она его, — но надо бы вам посмотреть его эскизы. Я уверена, что у вас с ним получится гармоничный дуэт.

Будучи в Москве по делам службы, я зашел на квартиру к художнику, посмотрел эскизы и порадовался: Виктор Цигаль очень точно проник в натуру и дух моих рассказов.

Когда, вернувшись из Москвы, я высказал Клавдии Васильевне свое удовлетворение эскизами художника, она сказала.

— Это хорошо. У меня есть просьба к вам. Дело в том, что в издательство поступила одна повесть. Не возьметесь ли вы ее прорецензировать?

— Да что вы, Клавдия Васильевна?! — удивился я. — Я никогда не писал рецензии и не знаю, с чем их едят.

Клавдия Васильевна задумалась и как будто даже огорчилась моим категорическим отказом. А потом согласилась:

— Ну ладно, тогда я вас попрошу прочесть эту повесть и сказать мне ваше мнение. Повесть как раз в вашем амплуа — о детях.

— А кто автор? — спросил я.

— Да тут вот одна учительница… — замялась Рождественская и почему-то не назвала фамилию автора.

Трудно было отказать Клавдии Васильевне в ее просьбе, да признаться, мне и польстило ее доверие. Я, конечно, и не подозревал, как она хитроумно меня обманула.

Повесть называлась «В старом доме». В ней автор описывал жизнь семьи Уваровых, матери и дочери-школьницы (отец был на фронте), их соседей и новых друзей, эвакуированных в уральский город. Главное внимание автор уделил Гале Уваровой и ее подружкам по школе. Семейный микромир Уваровых и их друзей переплетался с жизнью большого города и с перипетиями войны. Немало было в повести бытовых и психологических деталей, метко увиденных острым авторским, именно женским глазом, с большой любовью к людям автор описывал их жизнь, тяготы и переживания. Однако мне показалось, что автор не столько показывает жизнь своих героев, сколько рассказывает о них, и при этом несколько рассудочно. Я подумал, что читать повесть местами будет, пожалуй, скучновато. Решил про себя, что автор, вероятно, — преподавательница русского языка и литературы.

Вот так все и высказал я Клавдии Васильевне, отметив, что автор скуповат на «расцветку» описаний.

— Но, безусловно, — заключил я свой критический разбор повести, — автор талантлив, хорошо видит жизнь, и надо помочь ему сделать вещь полнокровнее.

Клавдия Васильевна внимательно слушала меня и при этом записывала в блокнот замечания. А потом еще задала ряд вопросов по некоторым деталям произведения, в частности, и по языку, и я очень удивился тому, что она так досконально знает повесть.

— А нельзя ли мне повидаться с автором? — спросил я. — Хотелось бы поговорить поподробнее…

— Вы уже поговорили, — сказала Клавдия Васильевна и сдержанно улыбнулась. — Я очень признательна вам за такой разбор моей повести.

— Как?! — воскликнул я и умолк, смутился. Вот так сюрприз! А я-то «распоясался…»

— Извините меня за обман, — сказала она. — Вы, наверное, думаете, а к чему, мол, эта мистификация? Просто хотела выслушать искреннюю критику свежего человека без всякого пристрастия и предубеждения. Надеюсь, вы поймете меня и не осудите?..

Я молчал. Еще не пришел в себя от такого хитроумного приема.

— Однако вы поддели меня не в бровь, а в глаз… — сказала она с улыбкой.

— Ваша школа! — произнес я громко.

Клавдия Васильевна рассмеялась.

— Конечно, я учту ваши справедливые замечания и пополню рукопись новыми главами. И мне хочется, чтобы вы были редактором моей повести.

— Да что вы в самом деле! — вырвалось у меня. — Какой из меня редактор?! Я еще и опериться не успел как литератор.

А Клавдия Васильевна опять свое:

— Вы так обстоятельно прорабатывали мою повесть, что редактировать ее будет совсем не трудно. Да и я помогу. Ну, договорились?

В тот же день она пригласила меня на чашку чая в свое скромное жилище, в приземистый старый домик, и познакомила с дочкой Аленушкой. Я увидел их огородик и большую поленницу березовых дров. И понял, что ее произведение — это искреннее повествование о своей нелегкой жизни в годы войны… И многое в повести мне стало понятнее, ближе.

Наши книжки — «Мои рассказы» и ее «В старом доме» под моей редакцией — вышли в свет почти одновременно, осенью сорок седьмого года. Ну конечно, «под редакцией» звучит слишком громко, когда речь идет о таком строгом стилисте и опытном литераторе, как Рождественская. Но мне было приятно, что Клавдия Васильевна прислушалась к моим соображениям, поверила моему читательскому восприятию. Уж она-то знала, что со стороны многое видится яснее и четче…

Кто испытал в жизни чувство, возникающее при рождении первой выстраданной книжки, тот поймет мою радость и чувство благодарности Клавдии Васильевне. По моей просьбе она разрешила напечатать на титульном листе книжки слова благодарности и тому, кто пробудил во мне любовь к художественному слову, посеял первые зерна, проросшие уже здесь, в Свердловске: «Моему учителю-другу Александру Васильевичу Федорову».

Когда мою тоненькую книжку, богато иллюстрированную, обсуждали на собрании свердловских писателей с участием Павла Петровича Бажова, Клавдия Васильевна внимательно выслушивала критические замечания. У нее было соавторское чувство ответственности за результат наших трудов. И как мне, так и ей приятно было услышать доброе напутствие старейшины уральских писателей Бажова, который сказал мне: «У вас хорошо разговаривают солдаты». А кто-то из литераторов, ссылаясь на Белинского, предрек даже, что я «рожден детским писателем», чему я немало удивился.

С этого собрания мы шли вместе с Клавдией Васильевной. Я был растроган добрыми словами писателей. Но были и иные мысли. «Не слишком ли?» — думал я. В те годы в литературу немало приходило бывалых людей, переживших войну, и нас подхватывали, помогали, «открывали»… Но смогу ли я оправдать сегодняшние прогнозы и напутствия?

Я высказал Клавдии Васильевне свои сомнения:

— Может, моя книжка первая и… последняя.

— Нет, — возразила она, — вкусив первый плод, вы теперь не отойдете от литературы. Вы уж конченый человек…

Слово «конченый» резануло меня, хотя я и понимал, что сказано оно было в благожелательно-шутливом смысле, как «одержимый».

— Теперь вам надо браться за повесть, но так, чтобы каждая глава ее была бы рассказом, а герой проходил бы через все повествование. По духу вы рассказчик.

В тот вечер она заронила в меня новое зерно творческих раздумий, и позднее оно проросло в большую «Повесть об укротителе» и другие вещи. И я жалел, что не Клавдия Васильевна была редактором этих произведений. Первые рассказы, созданные под благотворным воздействием К. В. Рождественской, оказались для меня верной школой, надежным «трамплином»…

Прошли годы.

Помня наше давнее литературное содружество, Клавдия Васильевна прислала мне — к тому времени уже члену Союза писателей, автору нескольких книг — первое издание своих вышедших в Перми редакторских записок «За круглым столом», с пространным автографом: «Ваши замечания по этой книге будут мной встречены с таким же волнением, как 15 лет назад, когда я вручала Вам свою-очень несовершенную повесть». И как тогда, так и теперь я не мог отказать своей «крестной матери» и после радовался тому, что новое издание ее «Записок редактора» вышло в Москве, в издательстве «Искусство», значительно пополненное новыми гранями ее многотрудной, сложной и кропотливой работы, работы талантливого наставника молодых литераторов. Она многим дала «путевку в жизнь».

Вспоминая добрые деяния Клавдии Васильевны Рождественской, я пришел к заключению, что и редактором своей повести она сделала меня неспроста: вероятно, она стремилась укрепить у меня веру в свои литературные возможности. И это ей удалось. Тогда между нами вспыхнула творческая искорка, и мы помогли друг другу. В конце-то концов ведь каждый человек, где бы он ни находился, у кого-то учится и затем накопленный опыт передает другим, а те — третьим…

И мне всегда хотелось сказать Клавдии Васильевне: «Большое спасибо тебе, моя добрая литературная наставница».