Слово о товарищах

Е. Хоринская СТАРЫЙ СОЛДАТ

© «Урал», 1975.

1935 год. Июнь. Погожим солнечным днем произошла моя первая встреча со Свердловской писательской организацией и ее руководителем Иваном Степановичем Пановым.

Приехала я в Свердловск из Бурятии. Предстоящее знакомство с новыми людьми меня тревожило, тем более что здесь работали такие известные уже писатели, как Алексей Петрович Бондин, Николай Куштум. Вполне понятно, как я волновалась, впервые открывая двери отделения Союза писателей.

Предчувствия не обманули: передо мной предстал настоящий живой классик с длинными-длинными, черными-черными волосами. Очевидно, он и был здесь самый главный. Совсем оробела… Но оказалось, что ответственный секретарь отделения Панов сидел за другим столом, и не было у него ни важности, ни длинных волос.

Мое волнение моментально исчезло, как только я увидела этого простого, коренастого, чуть грубоватого, но удивительно доброжелательного, улыбчивого человека. Узнав, что я сибирячка, Панов сказал:

— Там у вас мой старый товарищ работает, Иван Искра. Знаете?

— Это мой друг. И первый мой редактор. Сейчас он секретарь крайкома партии.

Панов обрадовался, стал расспрашивать про Искру, про его творческие дела, и разговор у нас пошел так, как будто мы тоже старые товарищи. Оба они — Панов и Искра — были уральцами, оба воевали в гражданскую, были выдвинуты на партийную работу, оба оказались в числе первых организаторов литературного движения: один в Сибири, другой на Урале. Может быть, поэтому мы как-то быстро сдружились с Пановым.

Разбираю снимки тех лет. С фотографии смотрит доброе, улыбающееся лицо Ивана Степановича. Так ты и не вернулся из похода, старый солдат… И почему ты всегда так мало и скупо о себе рассказывал — о своем голодном, бедняцком детстве, о том, как батрачил на кулаков, бурлачил на сплаве, работал монтером, как трудно было работать и учиться; и все-таки учился, настойчиво, упорно, жадно тянулся к знаниям. В семнадцать лет экстерном-сдал экзамен и стал учителем. Можно бы спокойно жить в своей глухой уральской деревне, обучать детей арифметике и чистописанию. Но не то время. Прежде чем учить ребятишек, нужно было отстоять для них молодую Советскую Республику.

В 1918 году крепкий уральский паренек Иван Панов становится коммунистом и отправляется добровольцем на подавление белогвардейского мятежа. Тогда-то он и написал свой первый документальный очерк-рассказ «Современные инквизиторы». Его напечатали, но на этом в ту пору и кончилась литературная деятельность Панова: писать больше не удавалось, было не до того.

На фронтах гражданской войны пули миловали его. Страшное случилось позже, когда Панов в Перми участвовал в борьбе с бандитизмом. Очень коротко писал он об этом в своей биографии:

А дальше была партийная работа, учеба в комвузе, беспокойные будни газетчика.

Но главным его делом стало руководство литературным движением на Урале.

Всегда по горло занятому партийной и общественной работой, писательскими делами, Панову удавалось писать гораздо меньше, чем он того хотел. Только в 1925 году появились его рассказы «Сон» и «Сапоги», и лишь в 30-м первая повесть «Кукушка». Потом были очерковые книжки «Изобретатель Сарапулкин», «История продолжается», сборник рассказов «Полярный круг».

Однако главным произведением писателя остается «Урман».

Первая часть романа вышла в 1936 году. Я всегда с каким-то волнением беру в руки эту книгу. Читаю надпись, сделанную рукой автора:

«Доля» моя весьма невелика: просто в силу моих тогдашних более чем скромных возможностей я вместе с Иваном Степановичем отредактировала первый вариант рукописи. И конечно, вместе со всеми его друзьями радовалась, что книгу тепло встретили читатели, что появились хорошие отзывы в печати:

Речь пошла о переиздании романа в Москве. Но решение этого вопроса там, видимо, затянулось. И вот Панов заключил договор в Ленинграде и после этого заахал в Москву. Его пригласили в издательство «Советский писатель», даже послали за ним машину, и предложили немедленно заключить договор. Иван Степанович ответил, что уже поздно, что у него договор с ленинградским издательством.

— Так откажитесь!

И вот выдержка из письма Панова:

Мое особое отношение к «Урману» объясняется еще и тем, что многие страницы, даже целые главы, мы знали задолго до опубликования по рассказам самого автора, переполненного впечатлениями Севера. Панов был интересным собеседником, великолепным рассказчиком, прекрасно понимающим юмор. Он умел неподражаемо изображать своих будущих героев.

У Пановых собирались самые разные люди. В их гостеприимном доме бывали и свердловские литераторы, и журналисты, и почти все приезжавшие в город писатели. В материальном отношении Пановы часто жили трудновато, но дом их всегда был открыт для друзей.

Самым дорогим гостем для Панова был Матэ Залка, будущий герой Испании, легендарный генерал Лукач. Панов говорил о нем с какой-то особой нежностью, даже пытался воспроизвести какую-то смешную песенку, которую тот напевал.

Панов был отзывчив на добро, на каждое дружеское слово. Съездил в Ленинград по поводу издания своей книги, его там тепло приняли, и, вернувшись, он был уже в восторге от редактора:

— Ты не представляешь этого парня — прекрасный, изумительный товарищ!

Иван Степанович был вообще очень увлекающимся. Быстро увлекался людьми, делами, рукописями… «Влюбившись» в чью-то рукопись, мог не заметить в ней серьезных недостатков. Отсюда, очевидно, и возникла шутка Куштума о «серопановых братьях», которую приводит в своих воспоминаниях К. В. Боголюбов.

Помню, написала я очерк об одной визовской работнице. Прочитала Ивану Степановичу, и он пришел в бурный восторг. Предложил обсудить. На обсуждении меня разгромили в пух и прах. И совершенно справедливо: очерк получился сентиментальным и просто плохим. Иван Степанович сидел с виноватым и смущенным видом и огорчился, кажется, больше меня.

Очень близко принимал он к сердцу и радость и беду. Смерть Горького воспринял как свое личное большое горе:

— …Звонили из ТАСС: умер Алексей Максимович Горький… Смерть, проклятая смерть… Неужели и коммунизм будет бессилен побороть ее?!

Часто случались у Ивана Степановича неприятности, и маленькие и большие. Вот слова из его короткой записки, написанной в горькую минуту:

Бывал Панов и резким, и строгим, мог срываться и, как говорится, «наломать дров», что с ним частенько и случалось. Но ему совершенно чуждо было равнодушие. Он, с его горячим сердцем, никогда не был и не мог быть в стороне от жизни, от людей, от событий. В нем удивительно сочетались внешняя грубоватость и душевная мягкость. И еще какая-то детская доверчивость.

В нашей семье Иван Степанович был своим человеком. У нас с ним были общие друзья. Это прежде всего Нина Аркадьевна Попова и, конечно, Бондины. Дружен был Панов с О. Марковой, А. Исетским, с писателем-геологом Ф. Тарханеевым. Очень любил Иван Степанович поэта Славу Занадворова. Вместе бродили они по берегам уральских озер, вместе остались навсегда где-то на берегах Волги…

Но самым близким другом Панова был Алексей Петрович Бондин. У них было много общего. Оба большие жизнелюбы, оба горячо любили Урал, его природу, леса и озера, охоту и рыбалку, и ночи у костров, и добрую шутку, и крепкое словцо, и — стихи. Мне просто повезло, что довелось бывать иногда в их рыбацкой компании.

Не тускнеет в памяти лучшая в моей жизни, по-настоящему веселая встреча Нового года в ДЛИ на Пушкинской; почему-то поехали потом не по домам, а к Пановым, причем в машину поместилось столько пассажиров, сколько теоретически никак не может поместиться… А потом была такая сложная выгрузка — из машины долго никто не мог выбраться, — и Бондин от смеха сел в сугроб, а Иван Степанович читал ему какие-то студенческие стихи:

Как-то особенно запомнилась мне и наша поездка по уральским заводам. В бригаде были Бондин, Исетский, Ладейщиков и я. Руководил Панов. Мы побывали на многих предприятиях, встречались с читателями в цехах и клубах, в красных уголках и просто дома у рабочих. (Нужно сказать, что в то время мы и в Свердловске уже были связаны с заводами: у многих писателей были постоянные пропуска, «свои» цехи и, главное, «свои» стахановцы, к которым ходили домой, с которыми дружили.)

Меня тогда поразило умение Панова и Бондина разговориться с рабочим человеком, сблизиться с ним, вникнуть в его мысли и дела. Шло это, очевидно, от их простоты, душевности, искренней заинтересованности в судьбах людей. Почти после каждой встречи к нам приходили и засиживались до полуночи самые разные люди.

Панов был чутким и добрым товарищем. Помню, как строго «гонял» он нас навещать больную, одинокую писательницу Кореванову.

В конце тридцатого года опасно заболел Бондин. Держался Петрович мужественно, хотя и знал, что болезнь может оказаться смертельной. Панов слал тревожные письма:

Алексей Петрович справился с болезнью. По тем временам это было чудом. Чуду радовались все. Панов ликовал: «Петрович выздоровел! Петрович работает!»

А вот строки из другого письма, написанного совсем в другом ключе. Речь идет о работе Бондина над «Ольгой Ермолаевой» — его новым романом.

Летом 1937 года произошел случай, который привожу в изложении Ивана Степановича.

Жена Бондина Александра Самойловна вспоминает о своем первом знакомстве с Пановым:

А менее чем через два года произошла и моя последняя встреча с Иваном Степановичем.

…Весна 1942 года. Грозное, незабываемое время. Уходит на фронт и писатель-коммунист Иван Панов. Как удалось ему, искалеченному в гражданскую, этого добиться — неизвестно. Очевидно, помог уральский характер.

Перед отправкой на фронт Иван Степанович зашел попрощаться. Короткой была эта последняя встреча. Был он похудевший, в солдатской шинели. Сказал: «Не поминайте лихом…»

В сентябре 1942 года Иван Степанович Панов погиб под Сталинградом. Больше мы ничего о нем не знали.

И мне хочется низко поклониться бывшему писарю политотдела, нашему земляку, старшине Андрею Никаноровичу Мешавкину за то, что он, единственный, рассказал нам о последних днях нашего товарища, пытался найти его могилу. Вот его рассказ:

Не довелось Панову написать книгу о солдате. Верю, была бы это настоящая книга.