Слово о товарищах

М. Найдич ПРАВОФЛАНГОВЫЙ

© «Урал», 1975.

Как-то в один из своих приездов в Свердловск Павел Григорьевич Антокольский, находясь в настроении добром и улыбчивом, рассказывал, что, прочитав книгу одного известного поэта, незнакомого, однако, визуально, он представил его внешне таким-то и таким-то.

— А когда мне стали попадаться в журналах стихи за подписью Мурзиди, — добавил он, чуть наклонясь к Константину Гавриловичу, но не снижая голоса, — мне подумалось, что их автор этакий рафинированный интеллигент… с бородкой…

В те годы, надо сказать, редко кто из мужчин отваживался отращивать сие украшение: до «новаторства» дело еще не дошло, борода считалась пережитком.

Поглаживая свой гладко выбритый, начинающий полнеть подбородок, Мурзиди, почему-то смутившись, ответил Антокольскому:

— Что же, вам в-виднее.

Помню, слова Павла Григорьевича меня удивили. И в то же время в них был какой-то толчок, приглашение подумать. Мурзиди общепризнанно считался певцом индустриального Урала, всецело подчинявшим свое перо рабочей теме. Оно-то так. Но менее всего походил он на простецкого рубаху-парня, всем своим видом говорящего: «Мы — работяги!» (Дескать, мы единственные!) И много в нем действительно было интеллигентного… Сходились ли тут концы с концами? Еще тогда захотелось мысленно окинуть жизненный, творческий путь писателя…

Землей его первой любви было Причерноморье со всеми его красками, запахами, темпераментным многоголосьем юга; там, в Новороссийске, он опубликовал первое стихотворение. Вскоре 18-летнего юношу властно потянули к себе суровые, но романтические зарницы пятилетки. Он душой почувствовал, где передний край, и тогда же, в 1932 году, приехал в Магнитогорск, побратавшись навеки со славным рабочим краем.

Магнитогорск встретил начинающего поэта и журналиста Костю Мурзиди грохотом работ, шумом, подчас неразберихой, сквозь которые явственно прорисовывалось богатство людских характеров. Эпитет «творческий» по отношению к слову «труд» — стал для него с того времени не механическим, не бездоказательно-поверхностным, а глубинным, корневым. Он выражал суть нового мира.

Там подружился Мурзиди с Ярославом Смеляковым, с поэтами-уральцами Борисом Ручьевым, Николаем Куштумом. С последним его связали приятельские отношения на долгие годы. Мурзиди, для которого слово никогда не становилось предметом жонглирования, любил Куштума за искренность, чистоту речи. Но это разные поэты. И они не просто дружили, а порою, в чем-то споря, как бы дополняли друг друга.

Первая книжка Константина Мурзиди вышла за три года до начала войны. Если говорить о лучших вещах того периода, легко заметить индивидуальность авторского почерка. Достаточно вспомнить стихотворение «Письмо».

Еще три десятилетия назад Михаил Аркадьевич Светлов, цитируя «Письмо», заявил:

Да, так сказал тогда Светлов в «Литературной газете». Разумеется, здесь и полемическая запальчивость, да и сама «зависть» — особого рода: зависть не чиновника, а лирика.

Сегодня хочется вернуться к этому произведению не для того, чтобы напомнить об авторитетном высказывании, хотя и оно, на мой взгляд, не лишнее. Прежде всего хочется немного ввести читателя в лабораторию поэта, в его мастерскую. Ведь на этом давнем стихотворении видно, как Мурзиди умел разрабатывать лирическую тему — умел анализировать и описывать движение души человека. Здесь и чуткость, и тонкость письма. И целая гамма чувств и мыслей, со всей щедрой окраской и богатыми нюансами. И еще одно, чрезвычайно важное: понимание того, что даже самая интересная, острая мысль хороша в лирике лишь в том случае, когда взлетает на высокой волне эмоций. Двуединый сплав мысли и чувства, своеобразная вольтова дуга — только так!

…Месяцы, годы кропотливой профессиональной работы в литературе. Лирика, первые поэмы, проба пера в прозаических жанрах: роман, очерки, рассказы. В Свердловске и в Москве выходит книга за книгой. Вот уже кого нельзя было назвать литературным прогульщиком! В военные и послевоенные годы К. Мурзиди безусловно был правофланговым в уральской поэзии.

Тему труда, родного края Мурзиди никогда не заземлял, не ограничивал искусственно. Наоборот, он всячески выводил свои «чисто уральские» стихи на оперативный простор — и они звучали широко, дышали полной грудью, ничуть не стесняясь географических рамок, а как бы гордясь ими.

Вы заметили эту особенность уральского апреля? Какое обилие солнечных дней! Это потом, в мае, и снежок может повалить, и резкий, холодный ветер ударить. В апреле же чаще всего теплынь, благодать. Сидим мы в один из таких дней за столиком, на Пушкинской, в старом писательском доме, в создании которого принимал участие еще Борис Горбатов. Сидим и читаем стихи. Точнее, мы с Мурзиди слушаем, а читает один молодой актер. Тут и вещи раннего Тихонова, и Виссариона Саянова, и Николая Панова (подписанные еще псевдонимом Д. Туманный).

Угадывая автора, я частенько ошибаюсь. Мурзиди не сердится, лишь поглядывает снисходительно искоса.

Потом вдвоем выходим на улицу. Вечереет. Звонят трамваи. Белесая дымка над городом слегка затягивает синеву неба. Внезапно мой спутник хмурится и говорит:

— Понимаете, понравились мне стихи дальневосточника Петра Комарова… Слыхали о таком?

— А то как же! — хвастаюсь я и цитирую: — «Бездонные топи. Озера. Болота. Зеленая, желтая, рыжая мгла. Здесь даже летать никому неохота. А как же пехота все это прошла?..»

— Н-да, — печально говорит Мурзиди. — Хотел написать ему в прошлом году письмо. Поленился. Потом сообщение: умер…

Некоторое время шагаем молча. Думаю: «А! Была не была, скажу!» А сам все не решаюсь: как-никак десять лет разницы, он — известный поэт, я — начинающий. И все же начинаю говорить о том, что во многих его стихах, особенно последних, многовато сухого, рассудочного, попросту прозаизмов, а рядом с великолепными рифмами — бесстрастные глагольные…

Он сразу же заговорил. Да как! В чем-то он, видать, и сам сомневался, но позиции свои защищал с блеском и горячей убежденностью.

— Я считаю, — заключил он, — что наша поэзия должна во многом оплодотвориться от прозы.

— От прозы? — переспрашиваю я. — Вы имеете в виду сюжетность, событийность? Ну еще, наверное, лепку характеров. Так? Но ведь не лексику, не язык!

Мурзиди не ответил мне прямо. Но продолжал:

— Что же касается рифмы, то… знаете, Миша, вот, например, рифмы «свищет — ищет», «скрипит — бежит» хороши, по-вашему?

Отвечаю не задумываясь:

— Нет, конечно! Ну, первая из них — там хоть глаголы близки по созвучию, а «скрипит — бежит» просто ужас!

— Так, так, а ведь смогли же заблестеть и эти рифмы! Смогли же стать классикой! — улыбается Мурзиди, и я начинаю чувствовать, что «попался», еще не понимая, как и в чем.

— Не припоминаете? Ну-ну! — он продолжает слегка дразнить меня.

И тут, как говорится, меня осенило. Господи! Ведь пришел же в литературу молодой поэт в форме поручика Тенгинского полка, ведь сказал же:

Потрясенный этим «открытием», говорю запальчиво:

— Об одной этой строфе можно статью написать!

— Напишите, напишите, — улыбается он. И уже серьезнее: — А что! Попробуйте написать!

Никакой статьи я, конечно, не написал. А стоило! Ведь в этой строфе происходит любопытная вещь! Строго говоря, слова «скрипит» и «бежит» тут… не рифмуются (если понимать рифму так, как учил Маяковский, то есть имея в виду не только звуковое сочетание, но и смысловое). По смыслу здесь сочетаются другие глаголы: «ищет — бежит». И в силу контрастности («он счастия не ищет и не от счастия бежит») слово «бежит» оказывается неразрывно слитым со словом «ищет» и напрочь оторванным от «скрипит», которое уже осталось где-то далеко позади; оно в сознании читателя заглушается более сильными по смыслу, по накалу последующими строками…

Этот вечер мне запомнился надолго. Я на всю жизнь понял: нельзя судить о рифмах, прикрыв ладонью весь текст и оставляя лишь концевые слова в строке. Надо знать стихи в целом. Этому научил меня Константин Гаврилович Мурзиди.

Что же касается обилия прозаизмов в некоторых его стихах на рабочую тему, то и здесь мне бы хотелось предостеречь читателя от излишней поспешности в оценках. Тема труда — не парфюмерия. А если к тому же в центре произведения стоит человек, изображаемый не на отдыхе, не на курорте, а у станка или прокатного стана, — попробуйте-ка здесь обойтись без того, что мы порой презрительно называем прозой. Тут и грохот кузнечного цеха, и копоть на лицах, и запах пота. Проза! Но учтите и то, что мы называем сопроматом. «Сопротивление материала», традиционно поэтического, в таких стихах куда как сильнее!

Хуже, очевидно, было то, что кое-где в стихах Константина Мурзиди чувство по-настоящему не закипало — оставалось преобладание средних температур. «Широкоплечий, мужественный, крепкий, смотрел он на огонь из-под руки. Под козырьком его потертой кепки поблескивали синие очки», — это о сталеваре. «А в забое от крепких рук брызги каменные вокруг. Даже пыль, что на них легла, рудокопу к лицу была», — это о горняке. Я взял далеко не слабое, просто среднее. О таких строках говорят: «Ничего… так…»

Но вернемся к статье М. Светлова.

Что же было дальше?.. Раздвинули! Вставили! Стихи К. Мурзиди стали неизменно включаться в антологии, представительные поэтические сборники. Но, к сожалению, отбиралось для них не всегда лучшее. Вероятно, редакторы и составители рассуждали так: «Поэт с Урала? Пусть, дескать, и представляет стихи лишь о рабочем классе: тут ему и карты в руки». А многие отличные мурзидиевские стихи иного плана при таком подходе выпадали из поля зрения широкого читателя. Составители словно не замечали, что эти произведения были продолжением магистральной линии в творчестве поэта.

К. Мурзиди был прежде всего мастером короткого поэтического рассказа. Вот, к примеру, «Невеста». Девчонка-недотрога держится как-то в стороне, одиноко, не в меру осмелевшим парням отвечает: «Я невеста!» Но, оказывается, никакого жениха у нее нет! И тут следует несколько неожиданная заключительная строфа:

А вот другое стихотворение — «На Альпах». Своеобразный поэтический рассказ об одном из походов Суворова. Эпизод взят весьма драматический. Чтобы перейти через горный пик, нужно избавиться от пушек — бросить их в провал. Нелегко такое сделать солдату. Особенно солдату-уральцу, который сам — своими собственными — отливал орудия. Но таков приказ! И лишь одну пушку разрешил полководец оставить на горе, «чтобы враг задаваться не стал!» И сразу — концовка:

Добротой, улыбкой автора пронизано стихотворение «Магнит-гора». Это психологически достоверный рассказ о деревенском пареньке, прибывшем на Магнитку скорее всего подзаработать. Чувствует он себя поначалу, как на временном жительстве: вот закончит строительство домны, мартена, тогда-то он и уедет. Но… «остался, а весною заново разлад: дай уж, думаю, дострою этот их прокат…» Какие чудесные строки! Характер человека, весь паренек — как на ладони. Нет, понимает читатель, никуда ты, брат, отсюда уже не уедешь. Так и есть:

Казалось бы, незначительный штришок «этот их прокат», а как он снимает всякую казенщину и плакатность, как очеловечивает стих!

Такие строки мог написать только мастер.

Люблю я читать и перечитывать стихотворение Мурзиди «Ребенок». Оно — о разладе, размолвке, может быть, о случайной ссоре. Идут двое. Молчат.

Прочтите и подумайте: какой удивительный поэт жил с нами рядом!.. Люблю я очень стихотворения Мурзиди «Какое у правды лицо», «Строится дом».

Я говорил о лучших, на мой взгляд, стихах Константина Мурзиди. Но, увы, как правило, их не найдешь в антологиях. Разве что одна «Магнит-гора». В антологии, как я уже говорил, неизменно попадало, так сказать, «чисто уральское». Боже упаси, не хочу сказать, что это были стихи второго сорта. Нет, конечно, Мурзиди поистине уральский поэт; тема шла от дыхания, кровеносной системы. И все же нельзя, стремясь представить поэта лучшими вещами, втискивать творчество в прокрустово ложе тематики, даже такой стержневой для нашей советской поэзии, как тема рабочего класса.

Однажды Л. Н. Толстой заметил, что браться за перо следует лишь в том случае, если вы чувствуете, что не писать не можете. Эту по-настоящему высокую мысль частенько одевают в различную словесную оболочку, по-всякому интерпретируя. Говорят, к примеру: «Можете не писать — не пишите». Или так: «Хочется писать, а ты потерпи, не хватайся за карандаш. Вот когда уж совсем невтерпеж, тогда и начинай».

Мурзиди считал, что существует немало литераторов, которые прикрывают толстовской цитатой свою полуработу.

— Писать надо постоянно, — говорил он. — И как можно больше!

Нет, он никогда не смеялся над словом «вдохновение» — этим старинным, книжным, приподнятым словом. Он считал только, что вдохновение скорее пожалует к тому, кто трудится, чем к бездельнику, праздно ожидающему его прихода…

— Ну а если все-таки не получается?

Он щурился, полузакрыв глаза. Словно видел перед собой свежий лист бумаги. По-утреннему чистый. Как заснеженное поле, где пока еще ни тропинки, ни следа.

— Тогда нужно, — говорил он улыбаясь, — написать какую-нибудь пустяковую, ничего не значащую фразу. Ну, Марья вышла за ворота и качнула ведрами.

Что он имел в виду? По-моему, одно-единственное. С нуля начинать трудно, тяжко. Надо написать одну строку или фразу. А там, глядишь, родится другая, присовокупится к ней. Чаще всего, конечно, первая, то есть случайная, строка не удерживается в тексте, вылетает. Ну и что! Отбрасывая ее как негодную, ты хоть на шаг, на полшага (это обязательно!) приблизишься к искомому. Видимо, смысл его шутки, доля правды — в этом.

…Когда с помощью Союза писателей я получил квартиру, Константин Гаврилович был рад за меня, однако предупредил:

— Не забывайте — лучшие стихи пишутся на подоконнике.

— Что? Как? — не понял я.

Он повторил:

— Не в просторной комнате за письменным столом, а на подоконнике.

Ах, вот что! Беспокойство, как бы молодой поэт не стал обрастать жирком.

— Когда я трудился в «Путевке», — стал он вспоминать годы своей работы в железнодорожной газете, — то на моем секретарском столе всегда лежали начатые стихи и рядом макет очередного номера. При входе редактора макет всегда оказывался сверху.

— Поэт-подпольщик, — усмехался я и припомнил давний афоризм своих бывших учителей по университету: «Поэтом можешь ты не быть, но журналистом быть обязан». Иногда — если честно — этим не очень оригинальным выражением «вправляли мозги» начинающим поэтам — студентам отделения журналистики.

Много лет назад в Свердловске (а может, и не только здесь) возникла идея организовать соцсоревнование среди писателей. Нынче незачем гадать, насколько это вызывалось необходимостью и было оправданным. Заключили договора. Константину Мурзиди выпал жребий соревноваться с Ольгой Марковой. Это были достойные «соперники», крепкие бойцы. Трудолюбивые, убежденные, знающие себе цену. Ольга Ивановна как женщина — а значит, и существо более мягкое — в общем-то особого значения подобному соревнованию не придала: писатель и без того постоянно соревнуется, прежде всего с самим собой — со своими предыдущими вещами. Но прошло время — и Мурзиди напомнил ей, что пора проверить сделанное: как и что.

Нужно, конечно, знать Константина Гавриловича, чтобы понять, как он при этом внутренне улыбался. Нет, не формальная сторона дела привлекала его! Просто появился дополнительный повод провести «инспекторскую проверку» своим войскам — стихам и прозе.

Мурзиди был человеком, а не ангелом. В чем-то упрям, в чем-то просто неправ. К одному относился с прохладцей, к другому — преувеличенно нежно. К примеру, поэта Ефима Ружанского он иногда называл ласково — Юша. Из тогдашних молодых всячески выделял Юру Трифонова (возможно, потому, что Ю. Трифонов последовательнее других поэтов тянулся к рабочей теме). В своих оценках Мурзиди бывал пристрастным.

Вспоминаю давний разговор со своим университетским товарищем — тогда молодым литератором. Возвращаемся домой после очередного поэтического «четверга».

— А все-таки его суждениям не хватает беспристрастности, — говорит мой товарищ о Константине Гавриловиче.

Спорить всерьез не хотелось, решил отделаться шуткой, в которой, однако, немалая доля истины:

— Пристрастность — отличная вещь! Это только евнух беспристрастно проходит среди красавиц гарема.

Мой собеседник хмуро буркнул:

— Сам придумал?..

В уральской поэзии сегодня новые имена. Иногда говорят, другое время — другие песни, но… не подрубаем ли мы порой полезные и закономерно сложившиеся традиции? Часто ли говорим о поэтическом опыте Куштума, Мурзиди, других? Множество раз заводил я об этом разговор с молодыми! Молчат. Пожимают плечами. Как тот фонвизинский Митрофанушка, который бойкотировал географию на том основании, что есть на свете извозчики… Грустно. Вспоминаю запись из блокнота Ильи Ильфа: «Зачем мне любить свою бабушку? Она меня даже не родила».

А ведь сколько поучительного в стихах Мурзиди может (при желании, конечно) найти для себя молодой литератор!.. Сейчас много говорят и пишут о наставниках. Был ли Мурзиди таковым? Несомненно.

Совершенно уверен, уральским поэтам всех поколений (и не только им) полезно чувствовать себя как бы членами одного экипажа, по-настоящему беречь литературные традиции.

Как-то Мурзиди написал такие строки:

Радостно сознавать, что стихи талантливого поэта Константина Мурзиди продолжают по заслугам занимать свое место у негаснущего огня большой советской поэзии.