Судный день после дедлайна

Часть 4. После дедлайна

Глава 27. Новые старые проблемы

Тишина в личной библиотеке Серафины была иной, нежели в библиотеке Академии. Нет, уголок Серафины не был храмом безмолвия; ее библиотека была структурированной и продуманной. Тихий шелест переворачиваемых страниц старинных фолиантов отбивал своеобразный ритм, а ровное потрескивание магического кристалла в светильнике служило опорой для этого метронома, и даже воздух здесь пах не пылью, а упорядоченностью — смесью старого пергамента, лаванды для концентрации и едва уловимого аромата лимонного воска, которым натирали дубовые столешницы.

За столом в библиотеке-уголке Серафины и сидел Игнис, погруженный в величайший вызов своей жизни. Вызов, по сравнению с которым чих на миллион золотых казался всего лишь легкой разминкой.

Трактат.

Пятьсот страниц. «О природе магического хаоса и его применении в современной драконьей архитектуре (на примере реконструкции западного крыла Академии «Вершина Дракона»)».

Первый лист лежал перед ним, девственно чистый, если не считать капли застывшего воска еще с самого завтрака в левом верхнем углу. Вторая свеча в массивном канделябре догорела уже до половины.

— Проблема с пятым постулатом Архизла? — раздался спокойный голос Серафины с противоположного конца стола.

Сера составляла каталог для Декана, и ее перо выводило буквы с каллиграфической точностью. Рядом лежал ее собственный, идеально составленный план работы на вечер, где пункт «Наблюдение за прогрессом Игниса» был аккуратно вписан между «Сверкой звездных карт» и «Чайной церемонией».

Игнис медленно перевел на нее взгляд. Его собственные глаза были стеклянными от перегруза бездействием.

— Проблема не в постулате, — произнес он с трагизмом, достойным гибели целой цивилизации. — Проблема в концепции. С чего начать? С теоретического обоснования? С описания инцидента? Или сразу с извинений?

— Рекомендуется начинать с введения, — мягко заметила Серафина, откладывая перо. — В котором ты кратко обозначаешь тему, ее актуальность и цели работы.

— Цели работы, — с горькой иронией повторил Игнис. — Моя единственная цель — не уснуть лицом в чернильнице. Сера, это же безумие. Пятьсот страниц. Это больше, чем я прочитал за всю жизнь. Бюрократус придумал наказание для меня не хуже, чем для «Предприимчивых».

— Он дал тебе шанс систематизировать твой дар, — возразила Серафина, но в ее глазах плескались не упрек, а понимание и еще немного — озорные искорки смеха. — И, если подумать, это блестящий педагогический ход. Ты должен не просто описать, что произошло. Ты должен понять, как и почему. Это же твоя стихия, Игнис. Только теперь это на бумаге.

— Моя стихия — это действие! Чих — и вот тебе готовая картина на небе. А не... это...

Игнис с отвращением ткнул когтем в чистый лист.

— Это как пытаться описать вкус облака, пережевывая вату, — трагически заявил он.

Игнис откинулся на спинку стула, который под ним жалобно скрипнул. Его взгляд блуждал по полкам, заставленным ровными рядами книжных корешков. Порядок. Сплошной, душащий порядок. Он чувствовал, как его собственная, столь ценная Серафиной, хаотичная природа начинает бунтовать. Ему физически не хватало воздуха, пахнущего свободой и ветром, а не лавандой.

Серафина наблюдала за ним. Она видела, как его пальцы выбивают бессильную дробь по столу, как взгляд теряет фокус, устремляясь в окно, где медленно проплывали вечерние облака. Раньше это зрелище вызвало бы у нее приступ праведного гнева. Как можно так бездарно транжирить время? Теперь же она видела не лень, а творческий ступор. Ту самую прелюдию к взрыву, которую она научилась не гасить, а... перенаправлять.

Снрафина медленно поднялась и подошла к Игнису и заглянула в его — все еще девственно чистый — пергамент:

— Хорошо, — сказала она, и в ее голосе зазвучали нотки того самого нового, гибкого подхода, который она собственноручно в себе взрастила. — Забудь про введение.

Игнис с надеждой взглянул на нее.

— Забыл, — радостно заявил он.

— Начни с самой яркой картины. С того, что ты чувствовал, когда направлял энергию. Не с «как указано в труде такого-то», а с «я чихнул, и мир взорвался красками». Опиши этот момент. Все остальное... приложится. Потгм.

Она протянула ему неисписанный лист и его перо, которое он так и не обмакнул в чернила.

Игнис смотрел то на нее, то на перо. В ее глазах не было ожидания грандиозного труда. Была вера. Вера в то, что он, Игнис Пламенное Сердце, сможет выразить свой хаос на языке, понятном даже декану.

Он взял перо. Обмакнул. И вместо аккуратного заголовка вывел в центре листа одно-единственное слово, крупно и с кляксой: «ЧИХ».

И тут же посмотрел на Серафину. Она же смотрела на слово, и в уголках ее глаз заплясали знакомые чертики.

— Сильное начало, — произнесла она с деловитой нарочитой серьезностью. — Лаконично. Эмоционально. Захватывает внимание читателя.

— Дальше будет про голубей, — с внезапно проснувшимся энтузиазмом сообщил Игнис и принялся выводить следующую строку. — Они были не просто разумные. Один из них, я уверен, строил мне глазки.

Серафина рассмеялась своим тихим, серебристым смехом, который был музыкой в этой строгой библиотеке. Она вернулась на свое место, к каталогу, но уже не как к единственному оплоту смысла в вечерних занятиях. А как к части общего с Игнисом пространства, где царил их новый, идеальный симбиоз. Где его хаос рождал слова на бумаге, а ее порядок — придавал уверенность, что эти слова не сгорят вместе со свечой, а дойдут до адресата.

Итак, Игнис писал. Медленно, с помарками, с длинными паузами, во время которых он просто смотрел в окно, ища вдохновения в очертаниях облаков. Но он писал. И первая страница его величайшего подневольного труда была уже не совсем. Но самое главное — эта страница уже была живой.

А на полке рядом, прикорнув на теплом кристалле светильника, мирно посапывал Спарк. Ему снилось, что все дедлайны в мире внезапно сгорели. И ему даже не пришлось для этого чихать.