Тридцать сребреников в наследство

Глава 19

Утро было сереньким, с деревьев капало. Сразу как-то повеяло осенью. На дорожке лежали несколько желтых березовых листьев, хотя никаких берез поблизости не наблюдалось.

Эсфирь Ароновна к завтраку не вышла.

— Она неважно себя чувствует, — доложила Полина, разливая чай и кофе. — Встала рано, позвонила куда надо, и в больницу, и Дмитрию Палычу, и насчет похорон, всем распорядилась. А потом попросила завтрак в комнату, прилегла.

— Может, позвонить ее врачу? — предложил Валерий.

— Я хотела, но она запретила. Сказала, что все в порядке.

— Да, не повезло Димке, — страдальчески сдвинула брови Зоя.

Ночью никто не решился обсудить произошедшее, но теперь шок прошел, да и Эсфири Ароновны рядом не было, почему бы не потешить себя. Никита подумал, что вряд ли кого-нибудь всерьез огорчила смерть Вероники. Так сладко говорить «ужас», когда ужас непосредственно тебя не касается. Щекочет нервы, холодком плещется в животе. И слава богу, что не со мной.

— Такая молодая, такая красивая, — изо всех сил пытаясь сдержать злорадство, вздохнула Виктория.

— Что? Что такое? — запрыгал на стуле Артур.

— Тетя Вероника умерла. Ешь творожок и не разговаривай с набитым ртом!

— Совсем умерла? Ее закопают?

— Нет, так оставят. Хватит болтать глупости! — рявкнул Валерий. — Доедайте и поехали. Поля, скажи маме, что мы уезжаем.

— И попрощаться не зайдете? — огорчилась Полина.

— Пусть отдыхает.

Задерживаться в этом доме, и без того неуютном, а теперь и вовсе неприятном, не захотел никто. Вслед за Валерием и его семейством стали собираться остальные.

Эсфирь Ароновна стояла у окна своей комнаты на втором этаже и смотрела на ворота. Сердце ныло. Обида и раздражение грызли стальными зубами. Никому даже в голову не пришло подняться. Уезжаем, мол, мама, бабушка, тетя, не переживай, поправляйся. Как же! Сказали им, что плохо себя чувствует, лежит, они и рады — повод лишний раз ее не видеть, якобы чтоб не беспокоить. И это их она должна любить, потому что они родственники?!

Вот прошли с сумками к машине Зоя, Илья и Кирилл, даже не обернулись, не посмотрели. Лишь бы поскорее уехать. Андрей увез на своем красном «форде» отца и Галину, но почему-то не взял Вадика. Друг за другом выехали Бессоновы и эти, как их там? Никак не запомнить новую Светкину фамилию. А, Корсавина. Зурбинская звучало лучше.

Полковник на полпути остановился, что-то Светке сказал, показал на ее окна. Увидел ее?

Эсфирь Ароновна вяло помахала им рукой и отошла вглубь комнаты. Не повернули бы обратно. Попрощаться. Только что она давилась от злобы, что никто не захотел этого сделать, а теперь уже боялась, как бы Светкин солдафон не надумал подняться. Не хотелось ей думать о них лучше. Гораздо удобнее оставить все как есть. Они не любят ее, она не любит их. Поздно уже что-то менять. Слишком поздно.

— Можно я с вами поеду? — спросил Вадик, кидая в сумку шорты.

— Да пожалуйста, — отозвался из ванной Костя. — А почему не со своими?

Они ночевали в домике для гостей, маленьком, похожем на вагончик дешевого мотеля. Две комнаты, выходящие в узенький коридорчик, — во второй Эсфирь Ароновна поселила Марину с мужем, — санузел с раковиной, душем и унитазом и крохотный закуток, в котором впритык поместились холодильник и электроплитка на тумбочке. Когда-то в этом домике жила прислуга — повар с женой-горничной и садовник. Но потом Эсфирь Ароновна от их услуг отказалась, заменила на приходящих из деревни. У Полины была небольшая комнатка-чуланчик рядом с кухней, а водитель и охранник жили в сторожке у ворот.

— Меня тошнит от Галки, — признался Вадик. — Десять лет ее не видел, и еще бы столько не видеть.

— Понимаю. Конечно, поехали с нами. Ты у отца живешь? На Заневском? Мы тогда тебя на «Чернышевской» выбросим. Доедешь?

— Да, спасибо. Слушай, а у тебя что, флюс прошел?

— Флюс? — Костя растерянно схватился за щеку. — Черт, точно. А я и не заметил. Не болит, и опухоль рассосалась.

— Наверно, на нервной почве. Так бывает. Вот у меня в Англии случай был. Вернее, у моего приятеля. У него начался грипп, и он с температурой под сорок пошел в аптеку. А на аптеку напали грабители. Всех на пол положили, кого-то ранили. Потом их полицейские взяли, тоже постреляли немного. Так Дик домой пришел здоровенький, только с грязными штанами. Ни температуры, ничего. А это у тебя что? — Вадик кивнул на термос, который Костя принес из холодильника.

— Мать дубовую кору заварила, зуб полоскать. Так и не пригодилась. Ладно, ты готов? Пойду с бабкой попрощаюсь. Ты не хочешь?

Вадик замялся.

— Передай ей привет от меня. Скажи, что не хотел ее беспокоить. И что позвоню ей обязательно.

— Ну, смотри, дело хозяйское.

Она лежала на широкой кровати, укрывшись мохнатым зеленым пледом, и смотрела в потолок. Тоска. За окном тоска и здесь тоска. И вообще — вся жизнь одна большая сплошная тоска. Сколько себя помнила — всегда от нее бежала и не могла убежать. Как долгая изнурительная болезнь. Как проклятье. Неужели другие живут без нее, неужели могут радоваться, любить?

Я жил без жизни и умру без смерти. Я целый мир оставил за собой…

И так стало жаль себя, старую, злую, никому не нужную, никем не любимую.

Эсфирь Ароновна тихонько всхлипнула. В дверь постучали.

— Кто там? — слишком громко крикнула она.

— Я, Костя.

— Заходи.

Внучек… Решил-таки отметиться.

— Как ты себя чувствуешь, бабушка?

— Да ничего, нормально.

— Тебе надо поспать.

— Посплю. Все уехали?

— Почти. Только мы с мамой и Вадик остались. Он с нами поедет. Мама машину выгоняет, Вадик собирается. Просили тебя поцеловать.

— Ну поцелуй, — равнодушно сказала она.

Костя нагнулся, задел стакан с водой, стоящий на столике.

— Ну и растяпа же ты! — Эсфирь Ароновна выпустила на волю тот сгусток тоскливой злобы, который душил ее и выжимал из воспаленных глаз едкую слезу. — Ты всегда такой был, как медведь. Шагу не можешь сделать, чтобы не свалить что-нибудь или не сломать. Как хорошо, что тебя из Военмеха выгнали. Поставь таких оборону крепить, и никакого врага не надо. Вытирай, что стоишь!

Он чуть порозовел, но сдержался и промолчал. Нагнулся, достал из-под кровати закатившийся стакан, промокнул бумажной салфеткой лужу на ковре. Выпрямился, комкая ее в кулаке, постоял, глядя под ноги. Она воинственно приподняла подбородок: а ну-ка, скажи что-нибудь! Боишься? То-то же!

— Поправляйся, бабушка, — тихо сказал Костя и вышел.

— Поздно. Слишком поздно, — прошептала Эсфирь Ароновна, уже не сдерживая злых слез.