Тридцать сребреников в наследство

Глава 2

Евгения Григорьевна вошла в квартиру, закрыла дверь и без сил рухнула на банкетку. Ну и жара! Лето в этом году просто сумасшедшее. Природа взбесилась. Полтора месяца бесконечных дождей и холодина зверская, а потом вдруг — извольте радоваться, тридцать градусов жары, духота такая, что в глазах темнеет и в ушах звенит. А на работе дресс-код: деловой костюм и туфли. Сейчас бы шортики, маечку, шлепки — и на дачу. Сидеть в тенечке, попивать холодное молочко от соседской коровы. А вечером сесть на велосипед и поехать на речку купаться.

Месяц назад Евгении Григорьевне исполнилось пятьдесят девять, но никто в это не верил. Внешне она прочно застряла на «сорок пять — баба ягодка опять». Хотя какая там баба, так, женщинка. Маленькая, сухонькая евреечка неопределенного возраста. Начальство и то забыло, что ей на пенсию давно пора. Правда, кем ее заменить-то? Девчонки в отделе молодые и глупые. А она на этом месте уже тридцать девять лет сидит.

Сначала инспектор по кадрам крохотного НИИ, бумажки да трудовые книжки, клерк, одним словом. Потом институт стал разрастаться, у нее появились подчиненные. В начале девяностых балансировали на грани закрытия, кому нужна фундаментальная физика, если она слабо связана с практической выгодой. Но потом пришел новый директор и живо начал эту самую практическую выгоду извлекать. Создал на базе института коммерческую фирму, пошли заказы. Она, Евгения Григорьевна, стала называться «заместитель директора по персоналу». Третье, так сказать, лицо в государстве. С соответствующей зарплатой. Не миллионы, конечно, но на жизнь вполне хватает, грех жаловаться.

Жить бы да радоваться. Квартира хорошая, дача неплохая, машина. Здоровьем бог тоже не обидел. В личной жизни вот только… Ну, нельзя же иметь все сразу.

Евгения Григорьевна стряхнула с ног туфли, блаженно пошевелила пальцами. Надо встать, отнести на кухню сумки, заняться ужином, а сил нет. Посидеть еще минутку?

Да, с замужеством ей явно не повезло. И вообще… Так уж вышло, в классе она одна была еврейской национальности, и ребята, с молчаливого попустительства учительницы, в глаза звали ее жидовкой. Травить не травили, и на том спасибо. Но она всегда была сама по себе, ни с кем близко не дружила. И училась средненько. Мальчишки, разумеется, в ее сторону даже не смотрели. В отличие от сестры Насти, которая уродилась в мать — беленькая, курносая и голубоглазая, — Женя была стопроцентной копией отца. Нос рулем, темно-карие выпуклые глаза, черные курчавые волосы. Да еще и неистребимая картавина: «таки здгаствуйте».

В институт удалось поступить только на заочное отделение. Там-то она своего Ваню и встретила. Ваня Васильев и Женя Шлиманович. Просто сладкая парочка. Разумеется, все думали, что он планирует уехать в Израиль. Прикалывались, сделал ли обрезание. Даже мама удивилась. Хотя Настя тоже вышла замуж за русского. Но Настя — другое дело, ее и за еврейку-то никто не принимал.

Ваня после окончания института — а учились они на филфаке педагогического — работать по специальности не стал. Как и Женя. Тут их цели совпадали: просто иметь диплом о высшем образовании, неважно какой. Потому что это надо для карьеры. Но если Женя благополучно получила пять рублей прибавки к зарплате, то Ваня вообще не знал, что со своим синекожим сокровищем делать. Только если в сундучок положить. Работал он каким-то ассистентом на радио, и повышать в должности после окончания института его никто не спешил.

Ваня обиделся, ушел и с тех пор мыкался в поисках «настоящего дела своей жизни», нигде дольше года не задерживаясь. Уволившись с очередного места, он какое-то время хандрил и валялся на диване, обвиняя весь свет в крайней к нему несправедливости. До тех пор, пока не появлялся участковый с грозным напоминанием о необходимости немедленного трудоустройства, иначе… Ваня тяжело вздыхал и куда-нибудь пристраивался. То завхозом в школу, то подсобником на почту.

Самое удивительное, что при таких взглядах на жизнь Ваня и капли в рот не брал. Но Женя думала, что лучше бы уж он пил. Потому что у него была другая «специализация»: он философствовал. После школы Иван поступал на соответствующий факультет университета, но благополучно провалился. Отслужив в армии, повторять попытку не стал, перейдя в разряд любителей.

Он витийствовал всегда и везде, по поводу и без повода. На диване и в ванне, на улице и в транспорте. Если во время учебы в институте Женя, слушая его, млела и считала невероятно умным, то вскоре после замужества стала звать про себя пустозвоном. А еще через какое-то время первая часть этого эпитета сменилась другой, не совсем приличной. Он начал ее активно раздражать. Даже под свои неудачи на супружеском ложе, кстати, довольно частые, Иван умудрялся подвести прочную теоретико-философскую платформу.

Евгения Григорьевна прыснула, вспомнив, как ее Ванька, рыхлый, белокожий, ерошил свои похожие на одуванчиковый пух волосы, подтягивал повыше подушку и заводил высоким, немного гнусавым голосом: «Женюра, не все так просто в отношении мужчины и женщины в наше непростое время»…

Она от природы была спокойной и терпеливой. К тому же очень хотела родить ребенка. Но ничего не получалось. Один выкидыш, второй, третий… К тридцати пяти совсем уже отчаялась и махнула рукой. Живут же люди и без детей. И вдруг совершенно неожиданно забеременела. Пролежав на сохранении ровно четыре месяца, родила здоровенького мальчика, точную копию мужа.

Но муж, похоже, не слишком был рад этому событию. Орущий и пачкающий пеленки Костик мешал ему решать мировые проблемы, да еще в придачу отвлекал на себя внимание единственного слушателя — жены. К тому же ему все труднее было находить очередное «рабочее» пристанище. Все чаще он стал намекать Евгении, что, может быть, и правда стоит подумать о земле предков? Но тут она была незыблема, как скала: ни за что и никогда!

Начались скандалы. Масла в огонь подливали мамаши с обеих сторон. Ее мать, активно не любившая зятя, торжествовала: «Вот, я же тебе говорила!» Свекровь, точно так же не терпевшая Евгению («Что, не мог себе русскую найти?!»), вдруг резко полюбила всех евреев скопом и встала на сторону сыночка, категорически осуждая невестку: как же это она не хочет на историческую родину!

В конце концов ее терпение лопнуло, и она подала на развод. Иван в суде требовал разделить имущество на идеально равные части, сражаясь за каждую чайную ложку. Однако квартиру Евгения получила от института, муж даже не был в ней прописан. Полученный ею же дачный участок тоже удалось отстоять.

Больше Евгения Григорьевна замуж не вышла, хотя кое-какие кавалеры иногда и появлялись. Не хотела для сына отчима. Утешала себя, что и другие члены их семьи несчастливы в браке. Братья Валера и Кирилл развелись, двоюродный брат Андрей тоже. А те, кто еще не проделали это, вели, мягко говоря, не самую приятную жизнь. А младшее поколение! Галя, видимо, останется старой девой, Света в разводе, Марина вышла замуж за какого-то дикого кобеля. Дима, Настин сын, в тридцать четыре года женился на такой оторве, что даже видавшая виды баба Фира опешила. Ее Костик не торопился, все выбирал.

Да… Галка говорит, что семья их проклята. Иудино племя. Что ж, может быть, и так. Единственные, у кого, вроде бы, все хорошо, — Зоя и Илья. Только вот детей нет и быть не может. Взяли из детдома девочку, Катеньку, хорошенькую, здоровенькую, не могли нарадоваться. А через год трехлетняя Катюша заболела свинкой. Обычная детская хворь осложнилась менингитом, и девочки не стало.

Иудино племя… Как мать орала, когда они с Иваном назвали сына Костиком. Тогда Ваня настоял на своем, и мать два года с ними не разговаривала, даже внука видеть не хотела. Из завещания вычеркнула. Женя ничего понять не могла, пока дядя Изя не объяснил, в чем дело. Она была потрясена. И какая злость тогда у нее поднялась — и на мать, и на бабку. Да и сейчас — нет-нет, да и всколыхнет. Мать живет себе, как червяк в яблоке, ни забот, ни хлопот. Никого не любит, ничем не беспокоится. Вот и юбилей этот — ничего хорошего от него Евгения Григорьевна не ждала.

— Мамуля, все в порядке?

Из комнаты выглянул Костик — высокий, чуть сутуловатый. Светлые пушистые волосы, немного впалые щеки, круглые очочки под Джона Леннона. И вечно смущенная улыбка.

— Да, Костик. Просто устала. Жара невозможная.

— А-а. А то слышу, дверь хлопнула, и тишина.

— Ужинать будешь?

— Да нет, — отказался он. — Перекусил уже.

— Ну тогда и я не буду, — с облегчением вздохнула Евгения Григорьевна. — Так устала сегодня, пойду лягу. Потом чаю попью. Ты не забыл, завтра к бабушке ехать.

— Ой! — страдальчески сморщился Костик. — Мам, может, ты сама съездишь? У меня зуб болит. Кажется, даже щеку раздуло.

Его левая щека действительно припухла.

— Это же флюс начинается! — испугалась Евгения Григорьевна. — Надо к зубному. Срочно!

— Ну уж нет, к первому попавшемуся не пойду! — уперся сын. — А Любовь Петровна будет только в понедельник. Потерплю. Сделай мне коры дубовой пополоскать.

— Ладно, полежу немного и заварю, — она встала с банкетки, надела тапки. — А может, все-таки?.. Бабушка так тебя любит. К тому же она за твою учебу платит.

— Мамулик, — Костя сморщился еще сильнее. — То, что баба Фира платит за мою учебу, — это одно. А вот то, что она меня якобы любит, — извините-подвиньтесь. Ты прекрасно знаешь, что она никого не любит, кроме себя. «Никто меня не любит так, как я» — это про нее.

— Костя, она же все-таки моя мать! — нахмурилась Евгения Григорьевна.

— Сочувствую. Ладно, так уж и быть, поеду. Иначе она тебя потом сожрет. Но имей в виду, я делаю это, глубоко страдая.

Отвесив шутовской поклон, Костик ушел в свою комнату. Евгения Григорьевна — в гостиную. Сняла костюм, нырнула в прохладный шелковый халат, со стоном вытянулась на диване. От жары слегка мутило, мысли о еде вызывали отвращение. Попить бы, да надо идти на кухню. Беспокоить сына не хотелось.

Господи, только бы у мальчишки все хорошо сложилось. После школы сам, без всякого блата, поступил в Военмех, год проучился и ушел. Почему, так толком и не объяснил. Как она с ним носилась, лишь бы в армию не попал. Через знакомых справку достала о несуществующем энурезе. Костик справку порвал и отправился служить. Во внутренние войска, на Урал. А потом мать сама предложила оплатить его учебу в приличном вузе. Костя выбрал Балтийский институт туризма. На четвертый курс перешел. Вроде, все хорошо пока. С ним вообще проблем особых никогда не было. Дай бог, закончит институт, найдет работу, женится, дети пойдут…

В приятных мечтах о будущем Евгения Григорьевна незаметно для себя заснула.