Тридцать сребреников в наследство

Глава 7

Потом была свадьба — бестолковая, с каким-то купеческим размахом. Шампанское рекой, две ее дочки в длинных платьях, с букетиками розовых бутонов. Федор — краснеющий и потеющий. И взгляд Ивана Алексеевича, которые преследовал ее везде, каждую минуту — пристальный, чуть насмешливый, сквозь легкий прищур. От этого взгляда внутри все обмирало и наливалось тяжелым теплом.

Оставив Женю и Настю на попечении матери, молодые уехали в Ленинград. И в первую же ночь, когда Федор заснул, Фира пришла в комнату Ивана Алексеевича.

Эсфирь Ароновна зябко передернула плечами, словно перенеслась вдруг в тот длинный темный коридор, по которому кралась в одной прозрачной ночной сорочке, ступая на цыпочки, к тонкой полоске света, пробивающейся из-под дальней двери.

Свекор нисколько не удивился — как будто ждал ее.

«Что, слабоват Федька? — усмехнулся он, кладя на тумбочку книгу, которую читал. — Да уж, куда ему с такой бабой сладить. Ну, иди сюда».

Зажмурившись, Фира нырнула под одеяло, зная уже, что будет ненавидеть этого человека всю свою жизнь — за власть над собой. Да, будет ненавидеть — и подчиняться. Подчиняться и ненавидеть.

Федор напоминал серенький летний дождь: ровный, монотонный, привычно-раздражающий. Да, он был добр и заботлив, умен и талантлив — Фира не спорила. Но она ни капли, ни капельки его не любила. А при таком раскладе мужчина может быть сплавом Аристотеля, Шекспира и Аполлона, но вызовет лишь глухую досаду. К тому же покойная мать Федора была женщиной верующей, в вере воспитала и сына. К ужасу Фиры, которая, согласно общепринятому мнению, считала, что в бога верят исключительно старые и убогие, муж захотел венчаться. И даже спросил у приехавшей с девочками тещи, как по ее мнению, не согласится ли Фирочка принять крещение.

Вот тут-то все и открылось. Арон Моисеевич умер за несколько месяцев до свадьбы, поэтому мать и решила обо всем рассказать.

Фира рыдала, орала и падала в обморок. Федор метался по квартире с нашатырем и сердечными каплями. Мать сычом сидела в углу с видом оскорбленной добродетели. И только Иван Алексеевич хладнокровно наблюдал за скандалом, пряча в бороду усмешку.

К счастью, вопрос о венчании как-то отпал сам собой. Федор по воскресеньям и праздникам исправно ходил в храм, смиренно терпел ее насмешки, молился и соблюдал посты.

— Прости, — говорил он Фире, целомудренно отодвигаясь на край супружеского ложа. — Сейчас нельзя.

— Да-да, я понимаю, — фыркнув, кивала она.

А дождавшись, когда он заснет, уходила к Ивану Алексеевичу. Быть пойманной на месте преступления Фира не боялась: Федор спал так крепко, что вряд ли его разбудил бы даже выстрел из гаубицы.

Через год родился Валера. Кто был его отцом, Фира точно не знала, но подозревала, что не муж. А уж близнецы Зоя и Кирилл и вовсе были копией «деда». С каким-то темным злорадством она думала о том, что Федор считает своими детьми единокровных братьев и сестру.

Иван Алексеевич умер от сердечного приступа в шестидесятом, когда близнецам исполнилось всего пять лет, совсем еще нестарым. Федор оказался единственным наследником изрядного состояния, а талантом он намного обогнал отца. За украшения, выходившие из-под его тонких, легких пальцев, платили очень большие деньги, богатые дамы записывались в очередь и на все были готовы, лишь бы получить колечко или серьги «от Пастухова». Он и для жены делал украшения, но та редко носила их, равнодушно пряча в шкатулку.

Деньги к деньгам — они богатели, и никакие экономические катаклизмы не могли этому помешать. Федор вкладывал деньги с умом, и они неизменно возвращались к нему с прибылью. Даже в те годы, когда понятие «частный капитал» было исключительно ругательным. А уж с началом «перестройки» — и говорить нечего.

Раздражало — особенно! — Фиру то обстоятельство, что Федор огромные суммы тратил на благотворительность. С годами его религиозность стала еще сильнее, и это ее просто бесило. Федор крестил детей, а потом и внуков, пытался водить их в церковь, рассказывать о боге, но Фирины ядовитые насмешки сделали свое дело, ничего у него не вышло. Только из внучатой племянницы Галины неожиданно получилась отвратительная святоша.

Умирал Федор долго и мучительно, после инсульта его разбил паралич. Фире действовали на нервы капризы, вонь от испачканных простыней — и, хотя дети были против, она сдала мужа в больницу для хроников. Как досадную помеху. Как старую, ненужную больше вещь. Он действительно давно был ей не нужен. Все дела уже несколько лет она вела сама.

Завещание Федора буквально вывело ее из себя. Нет, он все оставил ей, но только с одним условием: истратить определенную — очень даже немаленькую! — сумму на постройку недалеко от их нового загородного дома часовни во имя его святого — великомученика Феодора Стратилата. И вот теперь она должна терпеть соседство этой уродливой деревянной постройки, где по праздникам приезжий священник служит обедню и поминает «благоустроителей храма сего» — Федора и ее, рабу Божию Глафиру.

Эсфирь Ароновна встала, одернула платье, купленное на прошлой неделе в Стокгольме. От платья — не помялась ли юбка? — мысли плавно перетекли к делам. Самой ей уже не было особой нужды проверять ежеминутно всех и вся. Механизм отлажен, работает прекрасно. Но все равно хозяйский догляд необходим.

А ведь достанется все это одному человеку. Единственному.

Эсфирь Ароновна давно уже решила, что будет так — и только так. Такой вот она приготовила своим дорогим наследничкам сюрприз. Эх, жаль, что не увидит она их вытянувшиеся физиономии, не услышит гневно-разочарованных воплей, когда откроют ее завещание.

Ну, допустим, кое-что они все-таки получат. Вся ее недвижимость, антиквариат, драгоценности по завещанию должны быть проданы, а деньги, вместе с теми, которые лежат на ее личных счетах, поровну разделены между пятнадцатью наследниками. А это, честно говоря, такая мелочь! Недвижимости у нее — только этот дом да квартира на Мытнинской, некогда принадлежавшая Ивану Алексеевичу. Мебель, картины, драгоценности — конечно, все это немало стоит, но по сравнению с активами холдинга «Серебряная гора» и компании «Эс-девелопмент» — капля в море. Все ее пакеты акций, офисные здания, заводы, лаборатории достанутся… Достанутся тому, кто лучше других сможет со всем этим управиться.

Впрочем, она не была уверена, что сделала верный выбор. Завещание за последние пять лет переписывала раз пятнадцать. Это уже стало своего рода игрой. Дети, внуки, племянники — все знали об этом ее хобби, старались подлизаться, войти в милость, разнюхать о содержании завещания. Подозревали друг друга: а не преуспел ли кто-то в этом занятии больше, не стал ли фаворитом. Старались выставить других перед ней в неприглядном свете. Взаимная неприязнь, интриги, склоки…

Она как могла поддерживала их в этой всеобщей нелюбви — то вдруг выделит кого-то, приблизит к себе, то наоборот оттолкнет. Она вмешивалась в их жизнь — жизнь нелюбимых детей от нелюбимых мужей или любовников, находя в этом странное, извращенное удовольствие, особенно когда они терпели неудачи в семье, страдали, винили во всем ее.

Почему, собственно, вы должны быть счастливы, когда у меня этого счастья никогда не было, усмехалась про себя Эсфирь Ароновна.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы она совсем ничего не делала для своих родных. Делала, но только то, что необходимо. Давала деньги на лечение, оплачивала расходы на учебу, свадьбы, похороны. На свадьбы, рождение детей даже подарки дарила. Но на жизнь не давала никому ни копейки.

«Ничего, — говорила, — подождите уж как-нибудь немного. Вот умру — все ваше будет».

Они ждали. С нетерпением. С плохо скрываемым нетерпением. Пусть ждут. Она еще поскрипит — назло врагам.

В монотонную песню кузнечиков ворвался новый звук — далекий шум мотора. Эсфирь Ароновна привстала на цыпочки, но увидела только тучу пыли. Вот звук приблизился, и она смогла рассмотреть незнакомую машину, темно-зеленый «опель». Ни у кого из ее родных такой не было. Может, не к ней, может, в деревню?

Но «опель» свернул к «выгону» — огороженному лужку, где в дни редких семейных сборищ парковали машины. Ее собственная, вернее, принадлежащая холдингу, черная «ауди» стояла в гараже. Сама Эсфирь Ароновна машину не водила, для этого имелся шофер Миша.

«Опель» пристроился в углу «выгона», из него вышли мужчина и женщина. Приглядевшись, Эсфирь Ароновна поняла, кто это. Внучка Светка, дочь Кирилла. Тощая, вечно растрепанная, в дурно сидящем голубом платье. И ее новый муженек Никита, отставной солдафон с алюминиевым крестом на шее и такой же алюминиевой сединой на висках.

Дорогие читатели!

Благодарю всех, кто присоединился к чтению. Большое вам спасибо за ваши звездочки, награды и комментарии. Напоминаю, что дальше проды будут через день. Встречаемся во вторник в 17.00