Тридцать сребреников в наследство

Глава 4

— Кирилла Федорыча заберем? — спросил Никита, закидывая сумку в багажник.

— Нет, он с тетей Зоей поедет — Света подняла голову от косметички, в которой что-то искала, да так и не нашла. Вместо этого она вытащила зеркальце и принялась разглядывать себя, то поправляя прядь коротких каштановых волос, то исследуя воображаемый прыщ на вздернутом носу.

Наконец город остался позади. Невозможно яркое солнце мелькало за деревьями, слепя глаза. Несмотря на открытые окна и сквозняк, в машине было душно. Хотелось поскорее доехать и спрятаться куда-нибудь в тень.

— Я все хотел тебя спросить, да как-то неловко было, — Никита выжидательно замолчал.

— Что? — Света пришла ему на помощь.

Она сидела, откинув голову на подголовник, полуприкрыв глаза, и посматривала в его сторону. Никита постукивал пальцами по рулю в такт музыке и улыбался каким-то своим мыслям. Ей нравилось смотреть, как он ведет машину — ловко, уверенно. И вообще нравилось на него смотреть.

— Твоя бабушка совсем не похожа на еврейку. Глаза голубые, нос курносый. Наверно, ее мать была русская?

— Она не еврейка, — лениво усмехнулась Света.

— Эсфирь Ароновна? — не поверил Никита.

— Да никакая она не Эсфирь Ароновна.

— А кто?

— На самом-то деле она Глафира Константиновна. И не Зильберштейн, а Захарьина. Древнющий боярский род. Любимая жена Ивана Грозного была из Захарьиных-Юрьевых, от них, кстати, и Романовы произошли. А наш прадед Константин был из Захарьиных-Кошкиных, другой ветви.

— Так, значит, вы царские родственники? — усмехнулся Никита. — Здорово. А мы все больше из крепостных.

— Ну очень дальние. Просто предок был общий. Боярин Андрей Кобыла. Да и какое это имеет значение?

— Ну, для кого-то, наверно, имеет. Кстати, у меня был один знакомый, Натан Моисеевич его звали, так он представлялся обычно Анатолием Михайловичем. Но вот чтобы наоборот — такого не припоминаю. Или это антибольшевистская маскировка?

— Долгая история, — Света зевнула, прикрыв рот рукой. — Я сама недавно только узнала. Тетя Женя рассказала. А ей — дедушка Изя.

— А дедушку Изю как на самом деле зовут?

— Дедушку Изю зовут Израиль Аронович Зильберштейн. На самом деле. Так рассказывать или нет?

— Я весь внимание.

И Света начала рассказывать, забавно морща нос с едва заметными веснушками.

Константин Сергеевич Захарьин родился в Петербурге в 1895 году. Его отец был потомственным дворянином, военным, получившим блестящее образование. Мать умерла в родах. Когда отец погиб в результате несчастного случая на маневрах, Костя остался круглым сиротой. Дальние родственники, особы весьма влиятельные, решили, что мальчик непременно должен пойти по стопам отца, и определили в кадетский корпус. Окончив его, он хотел продолжить военное образование, но тут началась Первая мировая война. Константин мечтал о подвигах и славе, однако в первом же бою был тяжело ранен и, подлечившись, получил необременительный пост при Главном штабе.

Должность эта была настолько скромной, что после революции он никого своей особой не заинтересовал. Жил себе спокойно, работая каким-то мелким почтовым чиновником. Казалось, о его контрреволюционном происхождении напрочь забыли. Вот только квартирой пришлось поделиться. Оставшиеся от отца пятикомнатные хоромы на Невском превратились в коммуналку. Константину оставили всего одну комнату, правда, угловую.

Среди получивших ордера был и сотрудник ЧК Арон Зильберштейн. Несмотря на свою страшную должность, он был человеком вполне мирным и даже приятным в обхождении. С соседями ладил, при случае старался помочь, а к Константину питал особые симпатии. Тот к «товарищу» отвращения тоже не испытывал, не отказывался и от приглашений попить вместе морковного чая с сахарином, поболтать по-соседски. И все же тесной дружбы не выходило: Константин вежливо, но твердо дал понять, что есть определенная грань, за которую заходить нельзя. Это было смело, если не сказать, опасно, но Арон и виду не подавал, что обижен.

Впрочем, смелость тут была не при чем. Просто Константин был человеком глубоко верующим. Мир рушился, кругом царили кровь, грязь и смерть, но он, как истинный христианин, благодарил бога за ниспосланные испытания и молил вразумить тех, которые, как водится, не ведают, что творят. Именно поэтому он не хотел видеть в Ароне врага и не испытывал к нему ненависти. Но именно поэтому же не мог воспринимать его и как друга.

Дело в том, что, не приемля национализма, православная церковь тем не менее предостерегает своих чад от слишком тесного общения с иудеями — последователями иудейской веры. Арон же как раз оказался не только евреем, но и иудеем — его отец был раввином. И хотя сам отвергал всякую веру вообще, воспитан был в самых ортодоксальных иудейских традициях и преподанную ему в детстве мораль в глубине души чтил. Будучи человеком весьма неглупым, Арон скоро догадался об истинных причинах сдержанности соседа, но все же по-прежнему приглашал «на чаек».

Арон был еще достаточно молод, всего на пять лет старше Константина, однако быстро продвигался по служебной лестнице. Очень скоро по утрам за ним начал приезжать автомобиль с шофером, потом он занял освободившуюся комнату умершей соседки, затем еще одну — таинственно исчезнувшего соседа. И это при том, что многие в те времена жили, как говорится, друг у друга на голове. Видимо, сосед занимал высокий пост, но Константин не спрашивал, какой именно.

— Разве тебе не могут дать отдельную квартиру? — вместо этого простодушно удивлялся он.

— Зачем? — точно так же удивлялся в ответ Арон. — Мне и здесь неплохо. Вот если женюсь…

Надо сказать, что и тот, и другой были весьма привлекательными молодыми людьми. Причем мужская красота обоих была того сорта, который исключает национальные пристрастия. Одни объясняют это природной целесообразностью, другие — породой. Так или иначе, приходящие к Арону еврейки считали Константина «невероятным душкой», а русские соседки говорили примерно так же об Ароне. Причем самой замечательной деталью облика у обоих были глаза — огромные, глубокие, темно-серые у одного и карие у другого.

Жениться оба не спешили. К Арону нередко заходили приятельницы и оставались ночевать. Отношения полов у людей, отменивших бога и целомудрие, в те годы были более чем вольными. Константин соблюдал себя по-монашески.

Однажды, в начале 1922 года, во время вечерней службы он обратил внимание на одну из певших на клиросе девушек. В Знаменскую церковь рядом с бывшим Николаевским вокзалом Константин ходил каждое воскресенье уже много лет, знал всех постоянных прихожан, но эту девушку никогда раньше не видел.

— Вы не знаете, кто это? — шепотом спросил он у стоявшего рядом церковного старосты.

— Родственница дьякона, — ответил тот. — Сирота. Приехала из-под Пензы. Кажется, Еленой зовут.

Впервые Константин не мог сосредоточиться на словах молитвы, крестился невпопад и все посматривал на клирос. Елена пела чистым искрящимся сопрано, почти не глядя в ноты. Скоро она почувствовала его интерес и засмущалась: то нахмурит тонкие бровки, то поправит выбивающийся из-под платка светлый локон.

После службы он дождался Елену на паперти и сказал — как в воду нырнул:

— Уже поздно. Можно вас проводить?

Через два месяца Арон, встретив Константина на кухне, спросил слегка обиженно:

— На свадьбу-то пригласишь?

— Да мы уже расписались, — смутился тот.

— А почему вместе не живете?

— Сейчас пост. После Пасхи венчание, но…

— Я понял, — отрезал Арон и ушел к себе, прихватив чайник.

С появлением в квартире Елены их отношения резко изменились. Возвращаясь со службы, Арон сухо здоровался и скрывался у себя. Три его комнаты были соединены анфиладой, поэтому он мог попасть на кухню или в туалет, даже не проходя мимо двери Захарьиных. Впрочем, на кухне он все равно появлялся редко, предпочитая есть на службе.

— Странный он какой-то, — говорила Елена. — Честно говоря, я его немного побаиваюсь. Как посмотрит своими глазищами черными, просто мурашки по спине бегут.

Впрочем, и время-то было страшное — тогда еще не знали, что ждет впереди. Только-только закончилась гражданская война, и стало ясно: обратной дороги нет. Но то и дело вспыхивали в разных местах мятежи, и в Петрограде не прекращались чистки. Люди исчезали. В основном те, о которых говорили: «из бывших». Но были еще и шпионы, заговорщики, контрреволюционеры. Настоящие? Никто не знал точно, но на всякий случай верили.

В 1923 году Елена родила дочь. Назвали девочку Глафирой. Константин был счастлив. Арон сухо поздравил, но на «родины» не пришел. Он вообще стал приходить домой нечасто. Елену это обстоятельство только радовало.

На следующий день после Глафириных крестин в дверь комнаты постучали. Константин был на почте, Елена укладывала дочку спать. Вошел Арон — в защитном френче, туго подпоясанном ремнем, и галифе, заправленных в сапоги. Подарив для младенца серебряную ложечку, он перешел к делу:

— Послушай, Лена, я хочу сделать тебе достаточно щекотливое предложение. Только не отказывайся сразу, подумай.

Елена насторожилась, маленькая Фира, словно почувствовав неладное, захныкала.

— Я предлагаю тебе выйти за меня замуж.

— Вы что, с ума сошли? — Елена опешила.

— Я же просил, не отказывайся сразу, сначала послушай. Все бумаги на арест твоего мужа подписаны. Я своей властью могу придержать их на пару недель. Думаю, этого времени хватит, чтобы развестись с ним и зарегистрировать брак со мной. Девочку вашу я удочерю.

— Но…

— Никаких «но» быть не может. Твой муж участвует в заговоре церковников против советской власти. Результат один — расстрел. Ты, если откажешься, отправишься за ним. Муж и жена — одна сатана. Ты верующая, в церкви поешь, племянница дьякона. Вполне достаточно.

— Убирайтесь вон! — опомнилась Елена.

Арон усмехнулся, встал и пошел было к двери, но вдруг резко повернулся, схватил Елену за плечи и прижал к стене. Его черные, горящие неведомым пламенем глаза оказались радом с ее глазами, прозрачно-голубыми.

— Дура! — прорычал он и впился губами в ее губы. Она пыталась сопротивляться, но силы были слишком неравными. — Вы все обречены. И ты, и твой муж, и твоя дочь. Я хочу тебя спасти. Я тебя полюбил, как только увидел. И мне плевать на твоего бога, на твою церковь, на все. Я знаю, вы, христиане, хотите быть мучениками. Но, может, твоя дочь не хочет быть мученицей. Подумай о ней. Подумай! И соглашайся. Ты ничего не можешь изменить. Если скажешь мужу хоть слово и он попытается скрыться, его все равно найдут, но тебя расстреляют первой.

И он снова стал целовать ее, все крепче и крепче прижимая к себе.

— Скажи «да»! — настаивал он.

И Елена сдалась.

Вечером, когда Константин вернулся с работы, она, не глядя ему в глаза, сказала, что уходит от него. К соседу. Что они давно друг друга любят. И что Глафира — его дочь.