Тридцать сребреников в наследство

Глава 8

Никита неприкаянно бродил по саду, не зная, куда пристроиться. Света в доме разговаривала с отцом. Без нее он чувствовал себя здесь потерявшимся маленьким мальчиком — он, полковник в отставке, бывший командир погранотряда, в каких только переделках не побывавший.

Родственников жены, кроме тестя и бабки-юбилярши, Никита увидел сегодня впервые. Свадьба у них со Светой была более чем скромная, просто расписались в загсе, а вечером отметили дома со свидетелями, Светиным отцом и дочкой от первого брака Машей. Тогда в дверь неожиданно позвонили, и появилась высокая костлявая старуха в совершенно не старушечьем замшевом костюме цвета терракоты.

— Ну что, празднуем? — пронзительным, как напильник по стеклу, голосом спросила она, кидая голубую норку на руки Кириллу Федоровичу. — Не пригласили бабку с новым внучком познакомиться, а она сама приперлась, вот незадача-то!

— Так ведь, бабушка, и свадьбы-то никакой нет, просто… вот… — как-то жалко начала оправдываться Света. — Мы собирались…

— Ну, вы собирались, а я тоже вот собираюсь по делам дальше ехать. Не бойтесь, не буду вам компанию портить. Впрочем, и хорошо, что свадьбы нет. Расходов меньше. Я, как вам известно, второй дубль не оплачиваю. Вот с Генкой у вас царская свадьба была, да, Светочка? — Света сцепила зубы и покраснела. — Но подарок не могу не подарить. Завтра привезут. Надо ведь так, чтобы о прошлом ничего не напоминало, да?

Она обвела присутствующих тяжелым взглядом выцветших голубых глаз. Повисло не менее тяжелое молчание. Тесть, глядя в тарелку, постукивал пальцем по зубцам вилки. Маша спряталась за деда. Свидетели, его петрозаводский друг детства Лешка Погодин и Светина подруга Инна, как-то съежились, словно пытаясь стать незаметнее.

— Ну, иди-ка сюда, внучек, — приказала Эсфирь Ароновна. — Дай хоть посмотрю на тебя.

Удивляясь себе, Никита послушно встал и подошел к старухе. Она приблизилась к нему почти вплотную — сквозь аромат духов пробивался легкий старческий запашок, неистребимый никаким мытьем и косметическими средствами. Подошла и подняла руку. Ему вдруг показалось, что она начнет ощупывать его лицо, как это делают слепые. Но Эсфирь Ароновна быстрым движением подцепила из-под воротника рубашки цепочку с крестиком.

— Еще одни богомол на нашу голову! — презрительно фыркнула она, наморщив нос. — Тебе бы не на Светке жениться, а на Галке. Вот была бы сладкая парочка. Лет-то тебе сколько?

— Сорок один, — буркнул Никита.

— Совсем большой мальчик. Настоящий полковник.

Никита вспыхнул, но все же удержался, чтобы не ответить чем-нибудь колким. Не хватало только на собственной свадьбе ругаться с бабкой жены, даже если она натуральная старая хамка. Это потом он уже узнал, что старая хамка вполне так олигарх и что перед ней все ползают на брюхе в надежде на сладкий кусочек наследства.

Сделав еще пару подобных «комплиментов», Эсфирь Ароновна царственно удалилась. Веселье скисло, и очень скоро все разошлись. А на следующий день привезли огромный «дабл» — двуспальную кровать. Только тогда Никита понял вчерашний бабкин намек о прошлом. Жили-то они у Светы и спали на той самой кровати, на которой она спала с первым мужем.

Подъезжая к белому дому с колоннами, — настоящая дворянская усадьба! — он внутренне готовил себя к тому, что старая ведьма опять начнет говорить всякие гадости, но на этот раз она взялась за Свету. Не успели они еще толком поздороваться, Эсфирь Ароновна выкатила претензию, что та не взяла с собой Машу. «Она моя единственная правнучка, — скрежетала мегера, — а я не могу ее видеть, когда хочу. Вот оставлю все ей, да так, чтобы вы ни копейки не могли тронуть до ее совершеннолетия».

Напрасно Света пыталась объяснить, что Маша в санатории, который, между прочим, сама Эсфирь Ароновна и оплачивает. Бабка вопила, что Вадик даже из Англии на ее юбилей прилетел, а они не могли девчонку на день из Сестрорецка привезти. Никита уже хотел вмешаться, но тут подъехали на вишневом «форде» Кирилл Федорович и его сестра Зоя с мужем Ильей. Эсфирь Ароновна переключилась на них, а Света, коротко кивнув родне, потащила Никиту в дом, в отведенную для них комнату на втором этаже.

Обед прошел достаточно тягостно. Внешне, впрочем, все было пристойно: цветы, парадные туалеты и изысканный стол. Но в воздухе отчетливо пахло грозой. Не той, дальней, которая вызревала где-то на западе, а совсем другой. Никита подумал, что будь в комнате темно, можно было бы видеть проскакивающие между сидящими за столом злые лиловые искры. Фальшивые улыбки, вежливые фразы, напряженное ожидание: кого еще зацепит бабушка — лишь бы не меня! И еще какое-то другое ожидание, Никите пока не понятное.

Он был в этой компании чужим и практически ничего не знал о местных подводных течениях. И все же чувствовал: здесь что-то происходит. Постоянно, ежесекундно. Эти переглядывания, перешептывания, шутки с намеком. Хотя, как он догадался, тут были и другие такие же чужаки: Вероника и Алексей. Алексей, впрочем, довольно оживленно беседовал с соседями по столу о футболе, а вот Вероника, брезгливо оттопырив губу, ковыряла вилкой салат и ни с кем не разговаривала.

Сам Никита отвечал на вопросы, пил со всеми, ел, но словно посматривал со стороны. Что-то тайное, наверно, ангел-хранитель, подсказывало: будь настороже.

Он и был. Наблюдал, запоминал, благо, память хорошая, а «наблюдаловка» — профессиональная, пограничная.

За столом двадцать человек. Старую каргу пропустим, себя и любезную супругу тоже. Итого остается семнадцать. Семнадцать негритят пошли купаться в море, семнадцать негритят резвились на просторе… Нет, это ни к чему, это лишнее. И вдруг входят они, человек… человеков семнадцать, и ковбоям они предложили убраться. Уже лучше.

Напротив, увлеченно расправляясь с судаком-орли, сидел тесть. Он Никите, в общем-то, нравился. Невысокий, худощавый, с густой гривой абсолютно седых волос, несмотря на то, что ему не исполнилось еще и пятидесяти. Кирилл Федорович, начальник строительно-монтажного управления, при своей шумно-нервной должности был человеком на удивление спокойным, даже флегматичным. Казалось, ему просто лень возмущаться, кричать. С запойно пьющей женой он развелся, когда дочери исполнилось четыре года, в упорной борьбе добился через суд, чтобы ее лишили родительских прав, и сам воспитал дочь. Хотя и был тогда еще совсем молодым, но так и остался один, не желая, чтобы у Светы была мачеха.

Рядом его сестра Зоя. И не подумаешь, что близнецы — настолько не похожи. Она — полная, подвижная и говорливая, волосы выкрашены в темно-каштановый цвет. Серые глаза перебегают с предмета на предмета, ни на чем не задерживаясь надолго, губы постоянно шевелятся, будто ведут нескончаемый разговор, руки все время что-то вертят, теребят, мнут. Зоя — главный бухгалтер крупной торговой фирмы, ее благосостояние говорит о себе каждой мелочью, от вишневого лака для ногтей какой-то особой гладкости и блеска до черненых рубиновых сережек редкой работы.

Зоин муж Илья — вот кто больше похож на ее брата-близнеца. Такой же полный, темноволосый и живой. Воспринималась эта пара как единое целое, на первый взгляд достаточно симпатичное. Было в них обоих что-то такое обаятельно-притягательное. Но… вроде как с душком. Как будто все в них самую капельку слишком.

Остальные новоявленные родственники вызывали у Никиты гораздо более сложную гамму чувств: от равнодушия и недоумения до неприязни, если не сказать хуже.

Рядом со Светой не сидел, а восседал похожий на библейского патриарха дедушка Изя. Тот самый, который Израиль Аронович Зильберштейн. Длинные седые волосы желтоватого оттенка, орлиный нос и угольно сверкающие из-под неожиданно черных нависших бровей глаза. Особенно опасные молнии он метал в сторону своей единоутробной сестрицы, когда та начинала язвить. Тут же устроились и его дети: Андрей, ровесник Кирилла и Зои, и Анна, чуть помладше. Причем оба совершенно русской внешности — то ли материнские гены победили, то ли бабушка Елена проснулась. Да и супруги у обоих, как сказала Света, были русские. Андрей давно развелся, а Анна была вдовой. Из мимолетного разговора при знакомстве Никита понял, что Андрей как-то связан с книгоиздательством, а Анна — врач-венеролог.

С другой стороны стола, в опасной близости от сидящей во главе юбилярши, оказались ее дочь Евгения и внук Константин. В Евгении Никите виделось что-то жалкое, хотя он никак не мог понять, что именно. К евреям он относился нейтрально, никогда антисемитизмом не страдал, но на нее почему-то не хотелось смотреть — как на старую больную кошку. В Косте раздражали очки под Гарри Поттера и рассеянная ухмылка. И то, с каким страдальческим в видом он дотрагивался до своего флюса.

Справа от Никиты расположился старший брат тестя Валерий, режиссер третьеразрядного театрика, мнящий себя буревестником андеграунда. Он манерно тянул в нос гласные и теребил красный шейный платочек — это в такую-то жару! Его вторая жена, знойная горянка Виктория, блистала слишком большими, чтобы быть настоящими, бриллиантами в ушах, на руках и в смелом декольте алого платья. Никита в который раз удивился, почему вульгарные женщины, неважно, брюнетки или блондинки, — почему они так любят пылающе красный цвет.

Между Валерием и Викторией крутился их семилетний сынок Артур, мастью пошедший в мать. Впрочем, и повадками он тоже был настоящее дитя гор, даже говорил с легким акцентом — видимо, дома Виктория общалась с ним по-грузински.

Рядом с Викторией, на самом уголке, примостился Вадик. Маленький, щупленький, он выглядел подростком, хотя ему пошел двадцать второй год. В торце стола, напротив бабки, хмурой вороной нахохлилась Галина, дочь Анны. Длинное серое платье унылого покроя, бесцветные жидкие волосы так туго стянуты в пучок, что тащат за собой к вискам и глаза. Ни намека на косметику, тонкие, злобно поджатые губы.

И еще две пары: дочь Валерия от первого брака Марина с мужем Алексеем и сын умершей дочери Эсфири Ароновны Дмитрий с женой Вероникой. Очень странные, надо сказать, парочки.

Вот и вся семейка. Клан.