Узнать пересмешника. Жизнь с Харпер Ли

Глава девятнадцатая

За те четыре месяца, которые я снимала дом рядом с сестрами Ли, установился некий распорядок дня, и ритм этой жизни стал таким же предсказуемым, как звон колоколов в полдень в методистской церкви на Пайнвил-роуд.

В воскресенье после обеда Алиса оставляла для меня входную дверь открытой, в оговоренное время я заходила к ним, закрывала за собой дверь и пододвигала низкое кресло-качалку к ее креслу. Обычно я брала у нее интервью несколько часов и все записывала. Вскоре она уже привыкла останавливаться на полуслове, когда я быстро меняла кассеты в диктофоне, переворачивая их каждые тридцать минут. Я нажимала кнопку записи, ставила маленький черный диктофон, и она продолжала говорить ровно с того же места, где остановилась. Я волновалась, что наши встречи будут для нее утомительными, но на мои слова: «Мне надо бы дать вам возможность спокойно провести вечер», — она обычно отвечала: «Еще нет, если только тебе самой не надо уходить». «Еще нет» часто длилось час, и я всегда радостно его приветствовала.

По будням Нелл часто приглашала меня после обеда выпить с ней кофе в «Макдоналдсе». Мы сидели в секции слева от главного входа или за первым столом справа. Я ездила с ней забирать Алису после работы, а потом мы еще шесть минут ехали до маленького озера внизу у холма, где стоял Общинный дом, и кормили там уток и гусей. Когда Нелл медленно подъезжала и доставала из багажника коробку от десерта «Кул Уип», то утки приветствовали ее так громко, как это могут делать только утки. Они взволнованно бежали, переваливаясь, по траве между озером и асфальтом еще до того, как Нелл останавливалась. Они узнавали ее машину.

Иногда мы с Нелл ездили в прачечную. Она знала, что у меня тоже не было стиральной машины, и приглашала меня поехать с ней.

«Мне просто необходимо попасть в прачечную», — говорила я ей, когда у меня не оставалось ничего чистого и откладывать стирку дальше было нельзя. Я была готова сесть за руль. Нелл в последнее время ездила слишком близко к краю дороги, и это было довольно нервно, однажды она с громким треском задела почтовый ящик, стоявший у дороги, но не услышала этого. Но я понимала, что настаивать не стоит. Вождение машины означало независимость, и это был болезненный вопрос.

Нелл предпочитала ездить в прачечную в другой город — Эксель. Думаю, дело было в том, что здесь было меньше шансов, что кто-то ее выследит, но я не задавала вопросов. Я просто приходила к ней со своими наполненными грязной одеждой пакетами, укладывала их в открытый багажник и ждала, пока она выедет.

Во время поездки мы обсуждали новости, книги и общих друзей и так добирались до Экселя. Ее ум был таким же острым, как всегда, но зрение ухудшалось. Ее периферическое зрение было лучше, а вот прямо перед собой она видела плохо. Она заехала на парковку перед прачечной, когда до машины, стоявшей на соседнем месте справа от ее бьюика оставалось девять или десять дюймов. Я выдохнула, втянула живот и попыталась протиснуться между двумя машинами.

Она бы огорчилась, если поняла, что хоть в чем-то меня обеспокоила. Мы все знали, как она раздражается из-за своего плохого зрения, как и из-за плохого слуха, и понимали, что это раздражение быстро могло обратиться против нас.

Засунув белье в стиральные машины, мы отправлялись в находившуюся поблизости «Мэйн-стрит Дайнер» и наливали там сливки в керамические кружки с горячим кофе.

Я передала Нелл свой недавний разговор с Алисой о ее возвращении в Монровилль в 1945 году после того, как она получила адвокатскую степень в Бирмингеме.

Алиса рассказала мне, как она советовалась с отцом, стоит ли ей возвращаться домой и практиковать там. «Мы обсудили с ним два заданных мной вопроса. Один из них был: примет ли маленький городок женщину-адвоката? Другой: смогу ли я приобрести репутацию, или же я навсегда останусь дочерью мистера Ли?»

Отец и дочь не знали точных ответов на эти вопросы. Она хотела рискнуть, и он поддержал ее.

Алиса с некоторым душевным замиранием устроила свой кабинет в соседней комнате с отцом в его маленькой юридической фирме на городской площади. Она была единственной женщиной, занимавшейся этой профессией на много миль вокруг, и самым миниатюрным и вежливым человеком на свете.

Ей передалась отцовская любовь к закону, его рабочая этика и свирепое внимание к деталям. Алиса никогда ничего подобного о себе не говорила, а вот другие описывали ее именно так.

Нелл закатила глаза, когда я пересказала ей то, что мне говорили об Алисе. «Она работала, как шесть здоровых мужчин, — сказала мне Нелл и добавила, — она занималась правом мягко, спокойно и с мертвой хваткой».

Может быть, подумала я, Нелл позволит мне записать то, о чем мы говорили. Сестры теперь уже согласились с тем, что книга об их жизни и их истории имела смысл. Но я никогда не могла понять, в подходящем ли Нелл настроении. Я не хотела настаивать, но поставила кофейную кружку и вынула из сумки свой тонкий репортерский блокнот. Затем достала ручку и постаралась посмотреть на нее с непринужденным выражением, говорившим: «Все в порядке?»

«Ну вот», — сказала она, показывая, что не все в порядке. Не сегодня, во всяком случае. Я отложила блокнот и убрала ручку. Позже я записала наш разговор и последние события. Мы с Нелл обсуждали, какие из ее замечаний я хотела использовать, и о каких наших делах я хотела рассказать. Часто она давала мне указание решать самой. Надо отдать ей должное, многое она запрещала записывать, жалея чувства родных и друзей.