В постели сводного брата

Глава 17.

Арина.

Марк выглядит обдолбанным. Как те парни из параллельного класса на выпускном, с которыми я старалась вообще не пересекаться: взгляд мутный и расфокусированный, странная улыбка на губах.

Коршунов сейчас именно такой. Только его кайф в другом. Он зависим от риска и адреналина.

Впервые меня не напрягает, как молниеносно сокращается расстояние между нами. Он придвигается максимально близко, наклоняется так, что я снова чётко ощущаю запах его парфюма.

Приятный, манящий.

Не могу отвести взгляд. Что-то от состояния сводного передаётся и мне. Ликование, восторг, эйфория. Неужели мы правда победили? Это всё происходит в реальности? Кажется, что меня всё ещё трясёт. И стой я на ватных ногах, уже повалилась бы на землю. А ещё кажется, что я сейчас задохнусь. Удары сердца гоняют кровь чересчур быстро. У меня кружится голова и бросает в жар. Как будто горю изнутри.

Красная лампочка так и мигает в голове, а голос разума истошно верещит: «Не подпускай его к себе, он опасен». Марк и раньше-то особой скованностью не отличался, а теперь выглядит ещё более самодовольным и раскрепощённым. Волосы небрежно растрёпаны, кожанки на нём сейчас нет, а под белой футболкой слишком явно читаются мышцы, он сглатывает жадно, заставляя меня задержать взгляд на его красивом кадыке и выступающей пульсирующей венке сбоку.

Это даже смешно – что делает со мной близость парня, которого я на дух не переношу. И вдруг, хочется позволить себе большего. Например, провести пальцами по верхней губе, где виднеется крошечный шрамик, который едва можно разглядеть даже при свете дня. Или уткнуться носом в шею, вдохнуть его аромат. Дыхание всё ещё не восстанавливается и сдвинуться с места не получается. Могу только следить, как Коршунов наклоняется ещё ближе.

Его губы, слегка влажные, чуть-чуть приоткрываются. Ближе. И Коршунов придвигает лицо, почти не оставляя пространства между нами, останавливаясь на последних паре миллиметрах от того, чтобы губы коснулись губ. Замираю в ожидании.

А затем горячий шёпот обжигает щёку:

– Может, к чёрту их всех? Хочешь, свалим отсюда? – спрашивает сводный.

– К чёрту, – тут же соглашаюсь я, как будто под гипнозом.

Машина срывается с места, не на шутку пугая толпу, пытающуюся обступить нас. Сын Нины за рулём выглядит так уверенно и на удивление гармонично. Его ноги небрежно раздвинуты, ткань чёрных джинсов сильно натянута, а руль Коршунов держит одной рукой. Выпендрёжник! Я же молча рассматриваю его красивые длинные пальцы и проглядывающие бороздки вен на тыльной стороне ладони.

Дождь льёт всё сильнее. Смотрю на капли, стучащие по лобовому стеклу, и понемногу прихожу в себя. Что это со мной? Неужели правда хотела, чтобы он поцеловал меня? Тупица! Чувствую себя так, как будто изменила Толе. И неважно, что ничего не было. Пусть постыдные мысли и крутились в голове всего ничего, но это ужасно!

Одёргиваю себя, вспоминая о плане. Уставляюсь на работающие дворники и спрашиваю:

– Зачем тебе всё это?

– Зачем мне что? – уточняет сводный.

– Да всё. Зачем шантажируешь, провоцируешь, лезешь в мою жизнь, просишь пойти с тобой? Ты пугаешь меня! Не знаю, чего ожидать!

Зачем смотришь так пристально? Зачем прикасаешься? Зачем пытаешься сделать так, чтобы я привыкла к тебе, думала, хотела поверить, что в тебе есть что-то нормальное?

Марк сверлит мой профиль задумчивым взглядом.

– Может, хочу подружиться с тобой, Воробушек?

Это не ответ! Так не заводят друзей, чёрт его дери! Хочется схватить Коршунова за ворот футболки и потребовать нормальных объяснений. Мне нужен ответ, потому что я уже ничего не понимаю. Что за игру ты ведёшь? Какое место в твоём плане занимаю я? Почему ведёшь себя так, как будто я тебе не чужая?

Столько бесконечных «почему» и «зачем».

Приказываю себе успокоиться. Может быть, я всё придумала и додумала лишнего? А сводный просто развлекается от скуки, издеваясь надо мной? Как-никак, людям свойственно придавать значение бессмысленным вещам и искать в них скрытый смысл, когда на самом деле всё гораздо проще.

– В иной раз, люди бывают одиноки, Романова, – совершенно несвойственным для него, спокойным и тихим тоном отвечает Коршунов. – И иногда, когда находят своё лекарство от одиночества, хватаются за него, не желая отпускать.

– Не слышала, чтобы такие лекарства продавались в аптеках.

– Моё и не продаётся, Воробушек.

Марк крепче сжимает руль, добавляя скорости. Эйфория от гонок уже схлынула, снова становится страшно. Прошу, пусть не говорит что-то, что заставит меня перестать его ненавидеть! Не нужно. Пускай не делает этого.

– Я потребовал, чтобы ты поехала со мной, потому что хотел, чтобы ты была рядом. Увидела меня, настоящего. Захотел показать тебе совсем другую жизнь, которой ты не знала. И тебе понравилось то, что я могу тебе дать. Помнишь, я говорил, что ты влюбишься в меня? Я уже это вижу. И ты чувствуешь.

Подогрев сиденья работает идеально, но, несмотря на это, меня как будто примораживает к нему.

Секунда молчания, две, три. Тишину разбавляет только урчание мотора и шум от дождя. Внутренний голос издевательски посмеивается: «Хотела ответа? Полегчало? Что теперь будешь делать с этим?»

– Останови машину! – требую, потому что уже накатывает что-то похожее на истерику.

– На мосту остановка запрещена, Романова. Ты же такая правильная, неужели хочешь нарушить ПДД? – хмыкает Марк.

– Останови! – вскрикиваю я.

Сжав челюсти так, что заходятся желваки, Коршунов резко выкручивает руль, съезжая на выделенную для общественного транспорта полосу. Открываю дверь дрожащей рукой, вылезая из «Ламборджини», как только колёса замедляют своё движение. Крупные и холодные капли дождя тут же обрушиваются на голову. Мочат волосы, летят в лицо, подталкиваемые ветром. Слышу, как с громким хлопком закрывается водительская дверь.

– Арина, – он почти никогда не зовёт меня по имени, но сейчас всё равно.

– Нет! Оставь меня тут и езжай на свою вечеринку!

Подхожу к краю моста, хватаюсь за перильное ограждение, вбирая в себя сырой воздух.

– Романова, вернись в машину, – снова этот приказательный тон.

– Я же сказала: оставь меня в покое! – поворачиваюсь и кричу я зло, так как никогда, наверное, не кричала. – Зачем ты вообще появился? Зачем всё портишь? Зачем манипулируешь?

Сводный останавливается за пару шагов до меня. Зачёсывает успевшие намокнуть чёрные волосы назад, открывая лоб. Ну зачем он такой красивый? Даже слишком. Карие глаза прожигают насквозь, белая футболка тоже намокла и просвечивает, заставляя покрыться краской. Его руки в карманах, а на запястьях слегка выпирают вены, отчего у меня пересыхает во рту.

– Тебя так пугают собственные чувства, Воробушек? – спрашивает так, как будто говорит о погоде.

А мне правда страшно. От осознания, что возможно, он прав. От осознания, что мне и правда понравилось быть рядом с ним. От осознания, каков Коршунов настоящий. Дикий, сумасшедший, непредсказуемый. И это почему-то так волнующе. Сама себя начинаю ненавидеть за такие умозаключения. Грудь рывками поднимается и опускается. Хочется дать себе пощёчину, чтобы мир перевернулся и встал на место.

Мимо проносятся несколько машин и автобус, чуть не обрызгавший нас из лужи. А дождь льёт и льёт, как будто хочет затопить все Московские улицы. Стекает с волос и ресниц.

Вернуться бы во вчерашний день. Сказать себе, предупредить, чтобы не велась на его уловки. Нужно бежать, срочно. Потому что уже слишком рискованно. Бежать. Иначе, точно поверю ему.

Но я всё ещё стою на месте, завороженно наблюдая, как Марк сверлит меня взглядом. В голове какой-то необъяснимый туман. Внутри всё полыхает огнём.

Что же это такое? Почему от него так ведёт? Ненормально ведь! Совершенно!

Не успеваю обдумать ничего, потому что в следующую секунду, сводный придавливает меня собой к ограждению, горячими губами врезаясь в мои. Ему крышу срывает. Настолько, что он плюёт на все правила приличий и наш семейный статус и просто целует меня! Хочу доказать себе, что он для меня ничего не значит и чувств никаких не зародилось. Отвечаю сразу же, бросаясь в омут с головой. Ныряю глубоко, зная, что могу и не вынырнуть. Мысли о последствиях отходят на задний план. Сейчас важны только оголённые нервные окончания, которые стремятся к нему. Закрываю глаза, цепляясь за его волосы, жадно отвечая на поцелуй. Коршунов как будто одержим и голоден. Такой, будто бы желал этого давно. Вкус его губ – вкус сигарет. И несмотря на то, что я всегда презирала курильщиков, сейчас мне это нравится. Мне вкусно. Хочется ещё ближе и глубже.

Он как будто читает мои мысли. Скользит языком внутрь, распробывает.

Всё ещё хочу думать, что чувств нет. Это просто ненормальный порыв. Но если их нет, почему тогда я хватаюсь за его плечи и не хочу отпускать? Зачем пропускаю пальцы сквозь мокрые волосы и притягиваю к себе?

Коршунов яростно сминает мои губы в диком поцелуе. Влажно и развязно. Так сильно, что мне практически больно. Кусает нижнюю губу, как дикий зверь. Как будто хочет насладиться моментом сполна. Скорее всего, это самое правильное, взять от этого поцелуя всё, что можно, потому что такое никогда не должно повториться. И я позволяю Марку делать всё, что ему вздумается.

Несмотря на вечернюю прохладу, градус вокруг нас стремительно повышается. Настолько, что мне становится жарко. Контраст между жаром тела сводного и холодным воздухом, вызывает волну возбуждения во всём теле. Совсем новые и незнакомые для меня чувства. Не потому, что я никогда не возбуждалась, а потому, что не желала так сильно.

Поцелуй прерывается так же неожиданно, как и начался. Марк чуть отодвигает лицо, но всё ещё продолжает прижимать меня к перильному ограждению, хотя можно было бы уже отпустить. А мне можно бы уже убрать руки с его плеч, перестав поглаживать их всё ещё дрожащими пальцами.

Но я стою как дура и рассматриваю сына Нины. Кажется, слишком долго. Рассматриваю прямой нос и припухшие влажные губы, точёные скулы, красивые до одурения. А ещё волосы. Мокрые, тёмные, они обычно лежат настолько идеально небрежно, что я не понимаю, как ему это удаётся.

Зачем я всё это подмечаю? Забыла, что ли, какой он мерзкий тип? Совсем мозги растеряла, да, Арина?!

Просто прекращай на него пялиться. Отвернись.

Но это кажется непосильной задачей.

Коршунов аккуратно стирает капли дождя с моего лица большим пальцем, не разрывая зрительного контакта.

– Жалеешь об этом? – вдруг спрашивает он, всё ещё оглаживая кожу лица.

– Не знаю. Но обязательно пожалею, – тихо признаюсь я, отводя взгляд и всматриваясь в то, как на ближайшей луже расходится кругами рябь от дождя.

– В принципе, это уже не столь важно. Не пытайся больше сбежать от меня. Никогда. Всё равно найду тебя, Воробушек. Даже на краю света, – хрипло шепчет Марк, продолжая согревать меня теплом своего тела. – Ты моя, слышишь? Только моя, – так нагло и по-собственнически, что у меня мурашки по всему телу. То ли от страха, то ли от чего-то ещё.

– Я не пыталась сбежать! И я не твоя. Я своя собственная! – осмеливаюсь вернуть взгляд к лицу сводного, который только усмехается моим словам.

– Я буду повторять тебе это каждый день, Романова. И не только повторять, а доказывать. Твоё тело и так хочет меня. А я уже в твоей голове. Почти приручил тебя. И скоро ты сдашься мне полностью, без остатка, – снова эта властная улыбочка, которая всегда пугает меня.

– Душевнобольной! Психологи тебе правда не помогут. Тебе нужен психиатр!

– Давай оставим оскорбления на потом? Просто помолчи и постой так ещё минутку.

Если прислушаться к разуму, у меня есть всего два варианта. Первый: оттолкнуть, поймать такси и уехать домой. А потом избегать Коршунова, как и планировала раньше. Не позволять больше прикасаться, трогать, находиться рядом. Узнать его план и сделать что-нибудь с этим, не сближаясь. Не позволять даже что-то похожее на нормальный разговор. Не допустить, чтобы он залез в душу.

Второй: сделать всё то же самое, взять академ и уехать к мамочке в Италию, пока он не улетит в свою Америку. Когда-то же сводному надоест изводить свою мать? Наскучит, и он вернётся домой, к привычной жизни. К отцу, которого так обожает. А если не будет меня, над которой можно издеваться и помыкать, что-то подсказывает, что Марку быстрее наскучит «возвращение на родину».

У меня всего два разумных варианта.

Но сейчас, стоя под проливным осенним дождём, я выбираю третий. Сглатываю ком в горле.

И остаюсь в его объятиях.