В постели сводного брата

Глава 25.

Марк.

Последняя пятница сентября, вечер.

Стою в пробке, наблюдая великолепный осенний закат на горизонте. Сегодня здорово потренировался на треке. Байк у меня отменный, и погода завтра не должна подвести, так что Дан может не рассчитывать на победу. Байк, правда, пришлось загнать к знакомому в сервис, чтобы проверил всё перед гонкой. На всякий. Утром его пригонят.

Как же задолбала пробка, что б её! Мало того, что рабы пятидневки тащатся домой, так ещё и какие-то идиоты умудрились столкнуться друг с другом. Закуриваю, открыв окно.

Задумываюсь о сводной. Забавно наблюдать, как она пытается залезть мне в душу, и то ли «вылечить», то ли «исправить». Один фиг, ничего у неё не получится.

Мы с ней слишком разные, абсолютные противоположности. Как плюс и минус на магните. Как день и ночь. Романова ещё не испорчена этой жизнью, а я уже давно. Она глупо верит в чистую и искреннюю любовь, я же привык считать это глупостью. Мы могли бы противостоять друг другу долго, но она уже проиграла мне, потому что влюбилась.

Во вторник, сводная затащила меня гулять на Воробьёвы. Болтала беззаботно о кофе, радовалась всякой ерунде. Смех у неё красивый, мелодичный. Можно слушать вечно. И я удивительным образом ненадолго заразился её настроением. Она задела внутри меня что-то, ещё дёргающееся в приступах предсмертной агонии, хотя давным-давно должное подохнуть. И то парадоксальное желание взять Арину за руку, поправить ткань на пальто. Специально закончил эту прогулку так рано, потому что я не должен думать о ней. У меня другие цели.

В среду, сводная, упрямо не слушая моих протестов, заставила отправиться на завтрак в какую-то крошечную кафешку в центре, и мы целый час выбирали тарелки в мой дом. Ей зачем-то очень понадобилось знать, какие книги я люблю читать, какое мне нравится время года, цвет, блюдо. Она задавала тысячу и один вопрос, и зачем-то рассказывала о себе, хоть я и не спрашивал.

В четверг вечером, мы отправились в планетарий. И там, стоя на крыше, в темноте под звёздами, я понял, что не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, мог видеть её такой: расслабленной, счастливой. Я знаю её вкус и запах, то как она робко умеет касаться, и какая у неё горячая кожа, когда Романова обнажена. Как срывается её дыхание от одного моего поцелуя и каким взглядом она смотрит, когда желает. И не хочу, чтобы это знал кто-то другой. Точно так же, как не желаю этих мыслей о ней. Но уже поздно, они прочно селятся в голове.

И Романова у меня уже есть.

Каждый вечер, когда знает, что я должен вернуться домой, выходит под предлогом прогулки с собакой. Но я уверен, что она ждёт меня. И смотрит с таким видом, как будто я ушёл и могу больше не вернуться. А когда замечает меня, её лицо мгновенно расслабляется. В глазах появляется что-то нежное, мягкое. От этого не по себе. Обычно, меня никто не ждёт.

И от затапливающего чувства внутри тоже некомфортно.

Я потратил слишком много времени. Отец прав. Нужно было делать так, как говорил он. Но я сто раз брал в руки ту папку с компроматом. Сто раз изучал её содержимое. И сто раз откладывал в ящик.

К чёрту это всё! То, что Воробушек задевает, всё равно сгорит в пламени ненависти к её отцу и моей матери. И мои чувства, которые я только вчера понял, не спасут. Им нельзя поддаваться. На них смертельное табу. Это губительно. Есть вещи, которые нельзя изменить, как бы сильно ни хотелось.

Я уже получил её. Как бы сводная это не отрицала. И не думаю о том, что будет, когда я этого лишусь. Потому что точно знаю, что будет дальше. Так или иначе, всё закончится. Рано или поздно любая история подходит к финишу. Это неизбежно. У всего есть финал.

Всё. Стоп.

Уговариваю себя, что я идиот. И никаких чувств нет. Просто мой член слишком яро на девчонку реагирует. Как же хочется схватить её за волосы, поставив на колени, оттягивая и причиняя приятную боль. Как хочется вставить ей глубоко, иметь до приглушённых хрипов и стонов. Мять, кусать, шлёпать аккуратную грудь, округлые бёдра и упругую попку. Чтобы нежная кожа Романовой горела в тех участках, где касались мои губы и пальцы. Секса уже неделю не было. Но я жду. Потому что сразу после гонки она не сможет мне отказать. А дальше… Будет то, что должно быть. И точка.

У порога меня встречает мать. Настроение и так ни к чёрту, а тут она нарисовалась. И явно не с добрыми намерениями. Надеюсь, мама разглядит мою мрачную рожу и передумает полоскать мозг. Или просто поздоровается, что вряд ли. Но всё же это лучше, чем сейчас, в состоянии надвигающейся неконтролируемой агрессии, когда хочется любого встречного приложить лицом об асфальт, пытаться меня жизни учить с наигранным видом полнейшей заинтересованности.

– Сынок, можно тебя на минуту?

– Что на этот раз? – огрызаюсь я.

Ну зачем опять лезет ко мне? Не хватило поездки за покупкой квартиры, когда я ясно дал понять, что разговора по душам не выйдет, приехав и уехав с ней на раздельных машинах. Поздно уже. Разговаривать надо было до того, как меня бросила без объяснений.

– Прошу, давай поговорим нормально. Хоть раз!

– Выкладывай. Я спешу.

– Хотела узнать, не нужна ли тебе помощь с квартирой. Или ещё чем-нибудь? – медленно и осторожно спрашивает мама, опускаясь на ступеньку, словно на мину времён второй мировой войны.

– Так не терпится, чтобы я съехал? – вскипаю я, поворачиваясь к ней всем корпусом. – Недели не прошло с покупки, но ты меня выставляешь?

– Нет, Марк. Мы же покупали её, чтобы у тебя было своё пространство! Я не гоню тебя из дома!

– Вау, – выдыхаю многозначительно. – А выглядит по-другому.

– Ничего такого. Просто выходные на носу, и мне бы не хотелось повторения той ночи, когда ты переполошил в доме всех, приведя девушку.

– О, не переживай, мам. У меня совсем другие планы на эти выходные, – голосом, полным злорадства, произношу я.

– Они же не связаны с Ариной? – на секунду в голосе матери слышатся настороженные нотки, но они быстро исчезают, меняясь на холодный тон. – Ты не посмеешь обидеть эту девочку! Не втягивай её в свою жизнь. Я не хочу, чтобы Арина пострадала из-за тебя.

– Какая похвальная забота!

Сердце затихает, а потом разбивается о рёбра. Снова я плохой. Проблемный сын, никому не нужный. Почти больно это слышать. Почти выбивает воздух из лёгких. Стискиваю челюсти и пальцы в кулаках. Смотрю на мать с вызовом.

– Аркадий сильно переживает за дочь. Прошу тебя, Марк, оставь её в покое. Пока не сделал больно и себе, и ей.

– Надо же. Хоть у кого-то в этом доме развит родительский инстинкт. Может, скажешь пару слов в защиту родного сына, когда в следующий раз будешь ублажать недоотчима-Аркашу в постели?!

– Упрямый мальчишка! Весь в отца! Я же о тебе забочусь в первую очередь! Хочу, чтобы ты избавился от своей злости и вернулся к нормальной жизни!

– А-а-а, это так называется? – криво усмехаюсь, дёргая бровью, плохо скрывая, что меня задел этот разговор. – Может ещё скажешь, что на квартире настояла не для того, чтобы избавиться от неудобного препятствия в виде сына? Или, что не бросила меня в Америке? Ты просто свинтила без объяснений и забыла обо мне! Радовалась тут жизни с новой семейкой, пока мы с отцом гадали, чем провинились, раз ты так с нами поступила! Поэтому не смей приплетать папу, после того, как вышвырнула его из своей жизни! Защищаешь чужую дочь, а на собственного ребёнка плевать! – констатирую я, выплёвывая слова в лицо. – Нормальной жизни у меня уже не будет. Ты, мама, её уничтожила!

– Сынок, я же не…

– Хватит! – обрываю на полуслове, не считая нужным слушать новые отмазки.

Разворачиваюсь и быстрым шагом вылетаю за забор, чуть не сшибая испуганную сводную, смотрящую на меня полными сожаления глазами. На руках у неё мелкая шавка, которую она зовёт собакой. А сама вся дрожит.

– Поехали со мной, – прошу её.

– Но, Марк, как же… – и в голосе взволнованность. Снова перебиваю:

– Поехали. Сам я уже не вывожу.