В постели сводного брата

Глава 22.

Марк.

Понедельник, утро. Осенний ненастный ветер сжигает полсигареты, лишая возможности опоздать на первую пару на дополнительных пять минут. Обычно именно за это время учителя успевают сделать перекличку и попросить записать тему. А иногда просто собирают информацию у нашей мыши-старосты. Некоторые преподаватели слишком надеются на старост, которые, в свою очередь, слишком тормозят с утра пораньше в понедельник, когда на небе серое полотно, давящее на виски и затуманивающее сознание.

Уже иду к входу в МГИМО, как раздаётся звонок телефона. Отец.

– Значит, мать купила тебе квартиру? – без приветствий и сантиментов начинает он.

Папа не терпит лишних нежностей и разговоров не по теме. Даже сотрудники его корпорации – выдрессированные питомцы. Так и в мою систему с детства вошло понятие «хозяин-питомец». С людьми почти так же просто, как с собаками. Учишь приносить тапочки, поощрительно называя «другом». Простая демонстрация власти и контроля над другим существом. Отец всегда говорил, что большинству людей необходимо, чтобы ими командовали. Так они приспосабливаются. Если им вдруг перестать приказывать, а дать власть, такие люди просто потеряются, не зная, что делать дальше. И этот подход всегда работает. Приручаешь, поощряешь и берёшь контроль, ломая. Затем остаётся только дёргать поводок.

– Купила. Вчера.

– Где?

– Кутузовская.

– Всего-то? – смешок, так похожий на мой. – Нина могла бы и получше задабривать сына, которого бросила. Раскошелиться на «Сити» хотя бы, не думаешь?

– Не хочу жить в клетке, где даже окна не открываются, – морщусь.

Правда, она предлагала. Я сам не захотел. А район Поклонной горы, какой-то родной с детства, что ли. Когда мы ещё жили в Москве, выбирались туда погулять семьёй. А я катался на роликах, совсем мелкий. Теперь кажется, что это воспоминание из чужой жизни, не моей.

– Уже придумал, как вернуть мать домой, сын?

– Я работаю над этим, пап.

– Работаешь, говоришь? Поэтому развлекаешься с милой дочуркой выродка, который отобрал у тебя мать? Я тебя за этим в Россию послал?

Отец говорит спокойно, не повышая голос, но его коробит, я прекрасно чувствую это.

– Приставил людей следить за мной?

– Потому что тебе ничего нельзя доверить, Марк! Бездарь.

– Сам знаешь, что, если сломать её, сломается и Романов. И их отношения с мамой развалятся. Ты меня этому научил.

Мы не в первый раз расходимся во мнениях. Обычно, всё заканчивается тем, что я уступаю. У отца аура такая, подавляющая. И взгляд стальной. Люди с таким взглядом ни перед чем не останавливаются, не брезгая переступать через всех. Никто не выдерживает, предпочитая склонить голову и спасовать, лишь бы не накликать на себя его гнев. Но впервые я не собираюсь уступать. Мой план сработает. Уже скоро. Я сам во всём разберусь. Сам!

– Ничего больше не делай, я всё решу.

– Нет, пап. Я это начал, я и закончу.

– Неужто мой сын спорит? А ты повзрослел, Марк. Даю последний шанс. Будь благодарен за доверие. И не разочаруй меня, – говорит он и бросает трубку.

И это не просьба. Когда привыкают приказывать, просить уже не умеют.

– Твою ж… – бранюсь я, ударяя кулаком по каменной стене здания института, сдирая костяшки.

На пару идти уже нет никакого смысла, поэтому я просто слоняюсь по территории с кофе и сигаретой. Очередной выброшенный окурок тонет и затухает в разводах лужи. Указания отца мешаются с уличной грязью, утягивая на дно и наш недавний разговор.

Прогуливаю и вторую пару вместе с Давой, зависая в тачке. На третью решаю явиться. Потому что мне нужна сводная, сейчас. Только рядом с ней мне по странному спокойно и как будто тепло.

Нахожу её в коридоре с блондинкой Зарницкой и пухлой старостой.

– Ну Ариш, ну прости меня! Дура я, перебрала, вот и наехала на тебя. Я не хотела, честно! Поговори же со мной! – упрашивает девчонка.

– Я не хочу с тобой разговаривать, Тань. Может, позже, но не сейчас, – отрезает Романова.

– Вот так вот ты ценишь нашу дружбу?! Со всеми хорошая, но только не со мной? Тогда пошла ты, Арина! И без тебя справлюсь!

– Она не ясно сказала, что не хочет с тобой разговаривать? – подхожу и бросаю мрачный взгляд на Зарницкую. – Кыш отсюда, пока я добрый.

Мой взгляд тоже мало кто выдерживает. Слишком тяжёлый. И с каждым годом всё хуже. Девчонка быстро ретируется, а сводная тут же жмётся к старосте.

– Сядешь со мной на паре, сестрёнка?

– Ты сейчас правда спрашиваешь, а не указываешь? – искренне удивляется она.

– Сядешь или нет?

– Н-нет, я сижу с Люсей, – хватает старосту под локоть и пытается свинтить. – Идём же, опоздаем!

И утаскивает свою подругу в аудиторию. Забавно видеть в её глазах такую решимость. Решила меня избегать? Серьёзно? После того, как сама чуть не раздвинула передо мной ножки? Ладно, играть, так играть до конца.

Захожу в кабинет, мажу равнодушным взглядом по местам слева на первой парте – сводная неизменно сидит на своём месте, будто приросла к стулу и пустила в пол корни. Выгоняю двух пацанов с мест прямо за ней. Какие-то одногруппницы пытаются подсесть ко мне. Посылаю подальше. Не до них.

На семинаре по культуре работы с данными скучно до ужаса. И возрастная училка с нудным монотонным голосом не делает мой день лучше. Арина старательно записывает что-то в свою тетрадь. Какая прилежная ученица! Начинаю её доставать: то ручкой ткну в спину, то за волосы дёрну. Ну и пусть, как маленький. Романова слишком смешно бесится, морща свой носик и поджимая губы. А когда швыряю в неё записку со словами: «Помнишь, как стонала подо мной?», сводная поворачивается, вспыхивая, а её лицо заливается краской. Одними губами шепчет: «Отстань!»

Но я, естественно, не слушаю. Кидаю ещё несколько записок с пошлым содержанием. Как раз и пара заканчивается.

– Марк, что б тебя, Коршунов! – вскакивая с места, шипит она. – Чего ты от меня хочешь?

– Я? Нет, Воробушек. Это ты хотела общаться со мной, разговаривать, что там ещё… – прикладываю палец к подбородку, постукивая и делая вид, что задумался. – Ах да! Гу-лять. Так пошли?

– Прямо сейчас? У нас же четвёртая пара!

– Или сейчас, или никогда. Идём? – протягиваю ей руку.

Сводная опасливо озирается по сторонам. Некоторые девчонки из группы всё ещё не покинули аудиторию и с интересом наблюдают за нами. Замечаю, что взгляд Романовой наполняется болью и обидой, когда сталкивается с глазами Зарницкой. Та, сложив руки на груди и опёршись о стену, пристально глядит на Арину.

– Забей на них всех. А на неё тем более. Пошли со мной, Воробушек. Ты мне нужна сейчас.

– Я… Ладно.

– Ты не пожалеешь, – произношу ей на ухо, беря за руку и выводя из кабинета.

Все пялятся на нас, без исключения. Знаю, как сводная боится новых слухов, но они не посмеют. Или узнают, какой я в гневе. Видать от страха, она сжимает мою руку сильнее. И, чёрт, мне почему-то нравится ощущение её маленькой ладошки в моей.

Приходится отбросить эти мысли. Я обязан следовать плану. Сворачивать нельзя.