В постели сводного брата

Глава 26.

Арина.

– Арина… – шепчет тихий властный голос. – Мой Воробушек… – звук разносится повсюду.

Слышу этот голос, который манит, завораживает и пугает? Но возбуждает.

– Что ты хочешь от меня? Что? Скажи! – кричу я в ответ.

– А чего хочешь ты, Арина?

– Я-я… Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое!

– Правда? – в вопросе чётко слышится насмешка. – Тогда почему, тебя так волнуют эти сны? Почему постоянно думаешь обо мне и не можешь отпустить эти мысли?

Он прав. Как же я хочу почувствовать его в себе. И постоянно отталкиваю очевидное. Чистое безумие, эйфория и экстаз. Только он даст мне это. Быстрые движения, резкие, ловкие. Чтобы с губ слетали громкие, сладкие и желанные стоны. И срывалось одно-единственное имя: Марк.

– Я же говорил тебе, что ты хочешь меня. Так прекрати сопротивляться, Арина. Иди ко мне. Отдайся… – всё тише и тише шепчет голос, пока я не просыпаюсь.

Вскакиваю на постели, чувствуя волны жара по телу. Надо же, умудрилась задремать после полдника за учебным пособием на планшете. И мне снова приснился Коршунов! Уже которую ночь мучают эти сны. А после них вся кожа горит огнём, а низ живота пылает и тянет.

Что б его!

Не могу понять, почему это происходит. Неужели не только тело жаждет сводного, но и разум? Иначе вовсе не ясно, почему до сих пор он приходит во снах. И вроде хочу прогнать Марка из своей головы, но одновременно желаю, чтобы он остался там навсегда. Ни с кем и никогда такого не испытывала.

Надо остыть. И срочно отвлечься. Поэтому быстро переодеваюсь из домашнего в вязаное платье-свитер цвета «Каньон Роуз». Под него обычные прозрачные колготки. Можно было бы надеть джинсы и толстовку, как обычно, на прогулку с собакой, но почему-то хочется быть красивой, если приедет Коршунов. Завершаю образ чёрными сапогами на массивной подошве и чёрным тренчем. Расчёсываю волосы, мажусь гигиеничкой, надеваю на бусинку ветровку – к вечеру опять похолодало. И выхожу из дома.

Делаем с животинкой круг по ближайшей аллее, не доходя даже до озера, потому что встречаем соседку с Сиба-ину, с которой у моей малышки ярая вражда.

И вот, возвращаюсь с Бусинкой домой. Уже у ворот слышится какая-то ругань. Замираю как вкопанная.

– Упрямый мальчишка! Весь в отца! – эмоционально жестикулируя руками, выкрикивает Нина. – Я же о тебе забочусь в первую очередь! Хочу, чтобы ты избавился от своей злости и вернулся к нормальной жизни!

Тут же прячусь за забор, хватая собачку на руки. Почему-то, кажется, что, если они меня заметят, будет плохо. Их ссора слишком личная, чтобы кто-то стал свидетелем. Даже охранник прячется в будке, делая вид, что смотрит в другую сторону.

– А-а-а, это так называется? Может, ещё скажешь, что на квартире настояла не для того, чтобы избавиться от неудобного препятствия в виде сына? Или, что не бросила меня в Америке? Ты просто свинтила без объяснений и забыла обо мне!

Вот же… Марк. Неужели правда? Неужели мать его бросила?

Высовываю голову из-за забора. Взгляд нервно скачет то по Нине, то по сводному. Его лица не вижу, но по голосу слышу, как он зол. Прячусь обратно, прижимаясь спиной к холодному камню забора. Сама не понимаю, почему вдруг так разволновалась.

– Радовалась тут жизни с новой семейкой, пока мы с отцом гадали, чем провинились, раз ты так с нами поступила! Поэтому не смей приплетать папу, после того, как вышвырнула его из своей жизни! Защищаешь чужую дочь, а на собственного ребёнка плевать!

Так вот почему он так ненавидел меня и отца. Вот почему так обращался с матерью. Вот зачем собрал ту папку, которую показал мне! Всё становится на свои места. Он не бесчувственный и жестокий. Он просто предан самым близким человеком. И это пожирает Коршунова изнутри.

– Нормальной жизни у меня уже не будет. Ты, мама, её уничтожила!

Морщусь, словно это мне больно, а не ему. А ведь мне и правда больно… Больно осознавать, насколько он одинок.

– Сынок, я же не…

– Хватит!

Слышатся шаги Коршунова. Нужно бы скрыться, пока не заметил меня. Но ноги, как обычно в подобной ситуации, когда я растеряна, будто прирастают к брусчатке. Сводный чуть не налетает на меня, спеша к своей машине. Останавливается в сантиметрах. Я ошарашена состоянием Коршунова и смотреть на него без слёз крайне сложно. Да и видеть Марка такого потерянного и разбитого слишком непривычно.

– Поехали со мной.

– Но, Марк, как же…

Хочу сказать: «Как же собака». И как я вообще объясню своё отсутствие папе. А ещё, я не уверена в своих силах. Боюсь, что сломаюсь, пытаясь забрать его боль. Но также готова отдать свою обнажённую душу в раскрытых ладонях, лишь бы ему, глазами молящему о помощи, тому, кто словами никогда не попросит, стало легче. Сводный не даёт договорить:

– Поехали. Сам я уже не вывожу.

Шумно вздыхаю, как будто долго чему-то сопротивлялась, и наконец-то поняла, что это бесполезно. По факту, так и есть. То, что я чувствую к Коршунову, сильнее того, что кажется разумным. Можно сколько угодно считать, что у тебя отлично получается сопротивляться сумасшедшему притяжению, а в одну минуту вдруг осознать, что всё время делала шаги навстречу, а не от.

– Куда? – только и в силах выговорить я, сажая Бусинку на руки и пристёгивая ремень.

– Ко мне, – каким-то образом, чувствуя моё волнение, Марк добавляет: – Не бойся, Воробушек. Не стану тебя трогать. Просто побудь рядом сегодня.

– Т-ты в порядке? – спрашиваю, замечая его странное выражение лица.

– Да, – сжимает руль сводный, стискивая зубы.

Больше ничего не спрашиваю, замечая в тёмных глазах отражение злости вперемешку с горестной печалью. Лучше не лезть в душу тому, у кого там огромный лабиринт из припрятанных скелетов. Как минимум сейчас.

По пути заезжаем в зоомагазин, чтобы я купила собаке ужин. До жилого комплекса «Матч поинт», в котором разместилась новая квартира Коршунова, доезжаем слишком быстро. Странно, но я уже начинаю привыкать к его опасному ритму вождения. Дома новые, красивые, а двор хоть и маленький, что нормально для не спального района, но ухоженный. Тут большого и не нужно, потому что напротив, огромная зелёная аллея, разделяющая ЖК и Кутузовский проспект. А с двадцать четвёртого этажа открывается просто потрясающий вид прямо на монумент Победы и одноимённый музей на Поклонной горе. Ах, какая красота! Вдалеке светятся фонтаны и огни Парка победы. А если выйти на балкон, немного высунуться из окна и посмотреть влево, будут видны башни Москвы-сити.

И сама квартира красивая. Так идеально вписывающаяся в образ Марка. Большая кухня, совмещённая с гостиной, сделанная под натуральное дерево, смешанное с тёмно-серым камнем. Особенно выделяется большой кухонный остров, полностью из камня, с другой стороны которого три обеденных места. И зачем сводному, который только и делает, что растрачивает семейный бюджет в ресторанах, такая большая кухня? У окна угловой диван. А подоконники широкие, тёмные. Думается, что на них спокойно можно разложить подушки и читать книги по вечерам с чашечкой чая. Есть ещё три двери. Одна точно в спальню. Вторая – не знаю. Заглядывать в обе комнаты неприлично. Поэтому довольствуюсь рассмотрением ванной, в которую иду, чтобы помыть руки и сполоснуть Бусинке лапки.

Тут овальная, отдельно стоящая белая раковина, и красивая, наискосок расположенная большая ванна, огороженная от душевой чёрной стеклянной перегородкой. На самом деле выглядит стильно, но не особо практично. Вода после душа будет везде. По мне, душевые, огороженные со всех сторон, гораздо более жизнеспособны. Но, дань современной моде в дизайне квартир, что поделать.

И вот, закончив с мытьём, робко захожу на балкон, где курит Марк, и встаю рядом. В руках у него бутылка с алкоголем. Коршунов делает крупный глоток и как будто не замечает меня.

– Эй? – тихо зову сводного я. – Значит, здесь ты собираешься жить?

На балконе включён свет. В потолке целых пять лампочек. И рассмотреть его лицо не представляется сложным. Сейчас, глаза сводного кажутся ещё темнее, чем обычно. Скулы острее. А изгиб губ я могу нарисовать по памяти, хоть и не сильна в рисовании.

– Здесь я собираюсь пытаться жить, – отвечает Марк, приподнимая подбородок. – Как считаешь, получится?

Спрашивает без вызова, без насмешки. Как будто своеобразная прелюдия к нормальному разговору. И мне кажется, что сказать он хочет совсем другое, но передумывает. В балконном окне за его силуэтом почти ночь, и небо, идущее сплошной чёрной полосой, ещё пока неспящий город.

– Получится, если захочешь. Как ты чувствуешь себя? – запинаюсь, как будто говорю не то, что надо.

– Нормально.

Нормально. Эдакий условный знак: мне скверно, но тебе не захочется всё это знать, а я не собираюсь рассказывать об этом. Это «нормально» означает, что не стоит больше ни о чём спрашивать. Как волшебное заклинание, чтобы человека оставили в покое.

Но я не хочу оставлять его в покое.

– А если честно?

Марк издаёт звук, очень похожий на ироничное фырканье. Только иронии в нём примерно ноль целых ноль десятых. Он всё ещё стоит, привалившись к открытому на балконе окну, затягиваясь и выдыхая едкий дым в вечерний воздух. Я же сажусь прямо на пол, на ворсистый ковёр, обнимая себя за колени руками.

– Много ты слышала? – сводный сдерживает голос, хотя чувствуется, что собирался громче и эмоциональней. – Собираешься жалеть меня, после того, как я угрожал тебе? Прекрати быть такой добренькой, Романова!

Замечательно.

Замечательно, потому что Коршунов наконец-то показывает свои истинные эмоции. И, кажется, это движение с мёртвой точки. Что-то похожее на то, что он готов раскрыться. Хоть и сложно, но нам обоим необходимо.

– Почти ничего… Только ваши последние слова…

В ответ он кивает. Отходит от окна, достаёт с полки плед, накидывая мне на плечи, и садится рядом. Прикладывается к бутылке. Бусинка сразу же залезает к нему на колени. Не сдерживаю смешок, когда вижу, как собачка ластится к сводному, просовывая голову под руку и явно намекая на ласку.

– Меня бесит это животное, знаешь же. Чего ей надо? – раздражённо выдаёт Коршунов.

– А ей ты нравишься. Просто погладь.

Беру за руку и кладу на пушистую спинку.

– Вот так, – провожу своей рукой вместе с Марком по шёрстке. Бусинка тут же выгибается, подставляясь под нежность. – Видишь? Это приятно. Учёные доказали, что, когда гладишь собаку, снижается уровень стресса и повышается гормон счастья.

– Бред, – устало отнекивается сводный, но водить рукой по спинке животинки продолжает. – Я бы предложил тебе выпить, Романова, но знаю, что ты почти не пьёшь. Да и пить уже нечего.

Он тихо хмыкает себе под нос, без какого-либо выражения на лице, когда я с недовольством гляжу на бутылку, прозрачная жидкость в которой стремительно уменьшается. Даже сейчас Коршунов в своём репертуаре, слишком упрямый, чтобы показывать, как ему тяжело.

– Может, не стоит жить прошлым? Если всё отпустить и двигаться дальше… – робко начинаю я, но договорить боюсь. Закусываю губу.

Он пытается выглядеть спокойно, но без толку. Нарастающей злостью сына Нины можно подзарядить какую-нибудь скромную атомную станцию.

– Отпустить? – рычит Марк, пугая собаку, которая тут же из-за громкого голоса мчится прочь с балкона. Наклоняет ко мне лицо. – Дальше двигаться? Серьёзно? Мать бросила меня! – огрызается: – Ты ничего не знаешь! Так что не лезь!

– Это не твоя вина, что она так поступила, – собрав смелость в кулак, твёрдо произношу я.

Кладу руку на плечо сводному, крепко сжимая.

– Не твоя, – повторяю настойчиво. – Так бывает. Взрослые творят глупости, а страдаем мы. Даже близкие часто уходят без причин. А ты продолжаешь жить дальше.

– Только у неё были причины. Твой папаша, – глухо отзывается он. – И жить дальше – не мой случай.

Затягивается молчание. Но я не пытаюсь прервать тишину. Удивительно, но впервые рядом с ним она не давит на уши. Впервые мозг судорожно не подбирает слова, чтобы заполнить ими повисшие паузы. Не накручиваю себя дурацкими мыслями, что со мной может быть скучно, дискомфортно, нет общих тем. В этот вечер мне комфортно с Марком и в тишине. Наверное, это своеобразная форма доверия.

Полуночная прохлада постепенно даёт о себе знать. Ноги в лёгких колготках мёрзнут. И руки. Но двигаться с места никто из нас не желает, потому что такой миг спокойствия может больше не наступить. Кутаю в плед и Коршунова. А он смотрит куда-то вдаль, где на чёрном небе можно разглядеть убывающую луну, выглядывающую из-за дымки облаков.

– Ты ведь никогда не откажешься от мести и не изменишься, да? – внезапно вырывается у меня то, что крутится в голове.

И вот, наш момент тишины разрушен.