Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 9

В печке в углу потрескивали в огне дрова, создавая тепло в кабинете. Ловец тихо рассказывал, как пользоваться смартфоном, а Угрюмов напряженно слушал, впитывая новую информацию. Он не сводил глаз со светящегося прямоугольника необычного устройства. Он видел, как Ловец водил пальцами по стеклу, увеличивая изображение словно лупой, и на экране появлялись цветные карты местности такой проработанности, о какой картографы в его собственной службе могли только мечтать. Внутри холодного и расчетливого ума майора бушевала настоящая буря. Мысли накладывались одна на другую, выстраиваясь в пугающую и грандиозную, но абсолютно логичную картину.

Первая мысль была просто рефлекторной: «Как интересно! Это — не просто шпионский прибор. Это же настоящее окно в другое время, запечатанное в стекле и металле!» Ловец подсказал, что нужно делать для поиска и просмотра материалов внутри, и пальцы майора сами потянулись к устройству. Прикосновение к стеклу, заставляющее оживать этот маленький приборчик из будущего и показывать чудеса на своем восхитительно цветном экранчике, казалось чем-то невероятным. Но, Угрюмов не верил ни в магию, ни в мистику. Он верил только в науку и в технический прогресс. И вот он, результат этого прогресса, сейчас находился прямо перед ним, настолько опережающий время, что его невозможно было даже сразу объективно осмыслить. Библиотека в кармане. Кино в ладони. И… вычислитель для точного полета пуль… Это переворачивало все представления о разведке, о войне и о самом этом будущем.

Вторая мысль была профессиональной, чекистской: «У меня же теперь есть самый ценный сотрудник за всю историю органов! Доброволец из будущего, готовый сотрудничать! И его главный козырь — не какое-то устройство, даже не этот удивительный аппарат, называющийся смартфоном, а отличная боевая подготовка, отточенные навыки профессионала и личное мужество».

Ловец сразу же выдал Угрюмову много информации о текущем положении на участке фронта: точные обозначения вражеских частей и их расположения, о которых в штабах РККА лишь догадывались; немецкая оборона под Ржевом; планы немецких операций; история будущих боев — все это было здесь, в этой хрупкой вещице. Доступ к этому делал его, Петра Угрюмова, почти всевидящим и почти всемогущим контрразведчиком. Он мог теперь предсказывать удары противника, находить слабые места, планировать операции с точностью хирурга. Это давало абсолютное преимущество и на поле боя, и в карьере. Но, не все обстояло так гладко…

Третья мысль майора ГБ была ледяной и беспощадной: «Самая страшная угроза, если это устройство попадет даже не к немцам… Если об этом узнают в Москве, не на моем уровне, а выше…» Он представил себе некоторых следователей с Лубянки, которые подписывали расстрельные списки, даже не вникая в материалы дел. Они не стали бы разбираться в тонкостях. Они сразу сочли бы Ловца вражеским агентом будущей капиталистической России, засланного с непостижимой техникой назад во времени для политической провокации и протащившего в своем компактном устройстве крамольные сведения о будущем распаде Советского Союза специально, чтобы дискредитировать партию большевиков и строительство коммунизма. А его, Угрюмова, укрывающего такого агента и пользующегося его «дарами», они бы привлекли, как соучастника. Расстрельная статья была бы обеспечена. Потому этот смартфон Ловца являлся не только ключом к скорейшей победе в войне, но и опаснейшим детонатором, способным убить и Ловца, и его деда, и самого Угрюмова, попади только эта удивительная вещица не в те руки…

Майор внимательно наблюдал за реакциями Ловца краем глаза. «Музыкант» сидел, сжавшись, пытаясь скрыть свою неуверенность. Страх за потерю устройства был налицо. Но, Угрюмов видел глубже. Это был не просто страх виртуоза за свой ценнейший инструмент. Это был страх человека, потерявшего свое положение в будущем и свою связь с родным домом. В этих фото, в этих данных была его жизнь. И майор это понимал. Более того — он старался все это использовать. Психологический расчет был точен: отобрав у Ловца не только деда, но и смартфон, он делал его еще более зависимым от себя. И это была идеальная привязка, надежная невидимая связь, установившаяся теперь между ними.

Все встали и замерли, увидев снова Ловца, вымытого, выбритого и в новой форме, когда после разговора с Угрюмовым он наконец-то вернулся в подвал к своим бойцам. Принадлежность к НКВД меняла многое в их отношении к собственному командиру. Хотя это обстоятельство и делало теперь его в их глазах более «казенным человеком». Он стал для них не просто снайпером, присланным непонятно откуда, чтобы обучать их премудростям боевой работы ОСНАЗа, а частью системы, от которой ожидать можно было всякого: как поддержки, так и наказания.

Смирнов первым встретил взгляд капитана и едва заметно кивнул — он-то уже был из этой системы и понимал, что форма — это лишь инструмент. В его глазах читалось: «Служба есть служба, приказ есть приказ. Раз ты начальник, то я готов подчиняться». Ветров смотрел с любопытством, смешанным с тревогой. Форма НКВД означала для него, что командир, который поднялся в системе по служебной лестнице до капитана, будет отныне спрашивать строго за каждую промашку.

Новички, двое которых заменили одного Чодо, отправленного после обеда долечиваться в госпиталь, — младший сержант Ковалев и старшина Панасюк, — вытянулись, чувствуя себя немного не в своей тарелке среди этой сплоченной группы. Ковалев, худощавый, но жилистый бывший лесник, работавший до войны на лесоучастке под Вязьмой, смотрел изучающе, оценивающе. Его глаза, привыкшие читать лесные тропы и разные приметы, теперь внимательно рассматривали новых товарищей. Старшина Панасюк, широкий в плечах и с сильными руками, привыкшими к весу пулемета, держался проще, даже улыбнулся слегка, но в его спокойных голубых глазах таилась не то усталость, не то грусть.

Николай Денисов не сводил глаз с Ловца. Взгляд его был полон немого вопроса и неосознанной тревоги. Новая форма, слова майора за обедом о «новом задании» для группы, предстоящая разлука с привычным уже и очень заботливым командиром, и обретение майора ГБ Угрюмова в качестве нового начальника, — все складывалось в какую-то тревожную картину. Денисов чувствовал, что обстоятельства его отрывают от Ловца, от человека, который за эти несколько дней стал для него образцом настоящего воина, почти мифическим защитником. И, самое странное, его не покидало ощущение, что этот незнакомый ему прежде человек, относится к нему, как к родному сыну. Потому он волновался, уцелеет ли Ловец в этом новом опасном задании? Ведь он вполне мог погибнуть, и такая перспектива почему-то пугала Денисова больше, чем предстоящие ему самому новые поручения от Угрюмова на «невидимом фронте».

Ловец, прочувствовав эту напряженную паузу, прошелся взглядом по их лицам и резко нарушил молчание:

— Ну что, обалдели все от нового вида прежнего командира? Привыкайте. Я, как и раньше, для вас Ловец. А задание у группы теперь будет не окопы рыть на холме и от немцев отстреливаться, а более трудное и секретное.

Ловец приказал им сесть и слушать. Все опустились на нары, но по-прежнему не спускали с него глаз. А он разложил на столе карту, выданную майором Угрюмовым.

— Вот вам маршрут предстоящего рейда. Наша цель — район выброски десанта под Вязьмой, — начал капитан, показывая пальцем на карте. — Там всюду леса, болота и глубокий снег. Придется пройти ночью на лыжах километров тридцать, а то и больше, пока до первых групп десантников доберемся. Немцы там хозяйничают, но не стоят сплошной линией траншей. Там у них опорные пункты, отдельные посты, небольшие гарнизоны в деревнях, мобильные патрули и обозы. А в лесах между ними — наши десантники из 4-го воздушно-десантного корпуса, которые были десантированы с задачей перерезать немцам коммуникации. Но, высадка на парашютах прошла не слишком удачно. Ветром их рассеяло по большой площади. Вовремя они не нашли друг друга, связь между группами не наладили, а часть боеприпасов, вооружения и продовольствия, которые им сбрасывали с самолетов, была утеряна. Вот и сидят теперь десантники по отдельным кучкам, голодают, замерзают, но воюют, как могут. Наша боевая задача — найти их, установить связь между разрозненными группами, объединить под моим командованием и задействовать для помощи 33-й армии, которая продвинулась слишком далеко в прорыв в сторону Вязьмы, отчего немцы смогли ее отрезать от фронта и окружить.

В подвале стало совсем тихо. Только потрескивали дрова внутри печки-буржуйки. Мысль о том, чтобы уйти на десятки километров вглубь вражеской территории, через фронт, мимо немецких постов, по заснеженным лесам, где каждый сугроб может скрывать засаду, а каждый звук — донестись до врага, леденила душу даже бывалым бойцам.

— Экипировка будет специальная, лыжная, — продолжал Ловец, не обращая внимания на молчание. — Белые маскхалаты, лыжи, оружие с белыми камуфляжными чехлами, запас провизии на десять суток в белых рюкзаках. Младший сержант Ковалев — наш проводник. Он там родился, вырос, охотился, работал лесником после срочной службы, каждую тропку в тех лесах знает. Связь у нас тоже будет — портативная рация. На Ветрова возлагаются обязанности радиста и шифровальщика.

Смирнов спросил деловито:

— Товарищ капитан, а как мы поймем в ночи, что наткнулись на наших десантников, а не на немцев? И что будем делать, если десантников не найдем или они… не захотят идти с нами?

Ловец хмыкнул.

— Есть особые сигналы, — Ловец посмотрел на Смирнова внимательно, словно бы говоря ему: «не придуривайся, ты же не первый год в системе». — Если не найдем наших парашютистов сходу, значит… станем искать дальше. Они там точно есть. Выброска была массовой. Насчет «не захотят»… У меня будут особые полномочия. К тому же, будет передан зашифрованный приказ от контрразведки фронта по радио о содействии нам.

Взгляды всех снова обратились к Ловцу. Он сидел, глядя на карту, его лицо казалось каким-то нервным. Но когда он поднял глаза, в них горел тот самый знакомый им холодный, ясный огонь. Попаданец сохранял внешнее спокойствие, хотя внутри у него бушевал хаос. Был страх за деда, как он сработается с Угрюмовым, как поведет себя на службе в контрразведке? Еще была злость из-за потери смартфона, что взамен смог выторговать для себя лично совсем немногое: безопасность для деда и его семьи и ночной прицел, к которому Угрюмов пообещал до выхода группы с помощью своих специалистов изготовить новый кронштейн для крепления на «Светку».

Они условились, что, в случае угрозы плена, Ловец взорвет свой уникальный в 1942 году прицел гранатой, чтобы не достался немцам. Еще майор разрешил ему взять со смартфона, переписанными на бумагу, кое-какие актуальные на этот момент материалы, касающиеся расположения и действий немцев по дням. Это, в случае чего, можно будет выдать за разведданные, собранные службой Угрюмова, и за прогнозы развития ситуации, полученные из оперативного отдела. Впрочем, Ловец успокаивал себя мыслью, что еще легко отделался, раз не арестовали, а, наоборот, пожаловали вполне официально звание капитана НКВД. В этих реалиях такое дорогого стоит. Хорошо еще, что так обошлось, а не арестовали…

— Задание понятно, — неожиданно сказал Смирнов тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Значит, мы не идем воевать с регулярными частями, а просачиваемся за линию фронта, как диверсанты. Идем, чтобы стать тенями, стать помощью для тех, кто там, в лесах, уже считает себя забытыми.

Ловец кивнул.

— Именно так. Наша сила — не в численности, а в неожиданности, точности ориентирования и в знании ситуации, — он обвел взглядом свою маленькую команду: Смирнова, Ветрова и двух новичков. — Готовимся. Выход — с наступлением полуночи, послезавтра по дате, но, фактически, уже завтра. А утром у нас начнется интенсивная подготовка. Потому сейчас приказываю всем отдыхать и хорошо выспаться, пока есть такая возможность.

Смирнов кивнул, начал мысленно прокручивать список необходимого снаряжения. Ветров уже представлял, как будет работать с рацией в мороз и таскать этот немаленький груз на спине. Ковалев и Панасюк переглянулись — им предстояло быстро влиться в уже сложившийся коллектив, и они понимали, что доверие придется заслужить не словами, а делами уже в том самом лесу, куда они отправятся. Тем не менее, это уже была маленькая команда Ловца, его маленький «оркестр», о создании которого он мечтал с момента попадания сюда, в эту трудную военную зиму 42-го. И в этом «оркестре» каждый должен был играть именно ту партию, которую определит ему он сам, как опытный «дирижер». И потому не было места сомнениям.

Николай же смотрел на Ловца, и в его глазах читалась не просто тоска, а какое-то новое, взрослое понимание неизбежности этого расставания. Николай молча встал и подошел к Ловцу, когда тот уже собрался уходить.

— Товарищ капитан… — начал он, запинаясь.

Ловец обернулся. В его взгляде, сквозь маску командира, мелькнуло то самое теплое, отеческое выражение, которое так поражало Денисова.

— Слушаю, рядовой.

— Возвращайтесь, — выдохнул Николай, не в силах сказать больше.

Ловец положил руку ему на плечо, сжал. Это был жест, полный невысказанного смысла — обещания, тревоги за деда и прощания с ним.

— Выполняй четко приказы майора. И помни: здесь в тылу свой собственный фронт, невидимый для посторонних, но тоже опасный. И от тебя самого многое зависит.

Ловец развернулся и вышел. Направившись снова в кабинет к Угрюмову, он оставил группу «Ночной глаз» в подвале, где теперь висело новое, еще более тяжелое ожидание. Они больше не были просто снайперской группой на передовой. Они стали диверсантами, связными, последней надеждой для тех десантников, которые отбились от своих во время высадки. И кого уже почти списали, бросив на морозе в заледеневших лесах без связи, без еды и без боеприпасов. Но и самой группе, идущей на помощь, тоже предстояло не просто выжить — им предстояло пройти через ад немецкого тыла самим, да еще и вытащить из него других. А на кону была теперь не просто безымянная высота, а судьба целой армии, окруженной в тылу у немцев, и призрачный шанс изменить ход всей Ржевско-Вяземской операции.

Как только дверь за Ловцом закрылась, в подвале на мгновение повисла тишина, которую затем нарушил тяжкий вздох Смирнова.

— Ну что ж, братцы, — хрипловатым, но спокойным голосом проговорил он, разминая пальцы. — Задание, ясное дело, не из простых. Но и командир у нас не из робкого десятка. Сбить самолет из винтовки — такое далеко не каждому снайперу под силу.

Ветров кивнул с задумчивым видом.

— Да уж, на передовой он на фрицев будто бы черт из табакерки выскакивал. Только теперь мы сами в эту табакерку лезем, — он бросил взгляд на Ковалева, который молча сидел, скручивая самокрутку из газетной бумаги и махры. — Лесник, говоришь? Ну, значит, послушаем тебя, что скажешь. Рассказывай про эти леса. Что там такое? Чаща? Просеки? Болота наверняка. Что еще? Какие особенности?

Ковалев, не спеша, прикурил, сделал затяжку и выдохнул струйку едкого дыма.

— Лес, как лес. Смешанный. Много ельника, сосны, березы. Местами чащоба — не продраться. Местами — вырубки старые, зарастают молодым леском. Болота… — Он многозначительно хмыкнул. — Болота есть. Особенно к югу от Вязьмы. Сейчас они, конечно, под снегом и льдом. Но топь под ними никуда не делась. Снег глубокий — лыжи могут проваливаться, а лед хрупкий. Тропы знаю, тропы звериные. И немцы их уже, поди, тоже знают. С помощью наших предателей все разведали небось. Ставят на них, наверное, какие-нибудь мины с сюрпризами.

— А люди? Деревни? — спросил Ветров, нервно почесывая ухо.

— Деревни… — Лицо Ковалева потемнело. — Полупустые стоят, наверняка. Война же там прокатилась. Кто ушел с нашими при отступлении, кто партизанить пошел. А те, кто остались, немцев боятся, в погребах, небось, сидят, потому что немцы дома все заняли для постоя. В самых крупных деревнях у немцев всегда стоят гарнизоны. В мелких они наездами бывают, за продовольствием наведываются. Но, наверняка остались места и вовсе брошенные. Надо будет поначалу обходить любое жилье сторонкой. До тех пор, пока все не разведаем, кто там и что.