Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 2

Затишье, как и обычно в «Долине смерти», оказалось коротким. На следующий день после того, как Ловец сбил самолет, немцы с самого утра начали методичный и точный артиллерийский обстрел. На этот раз на высоту обрушился не слепой шквал огня, как раньше, а неспешная, почти хирургическая работа артиллеристов. Снаряды, — и не только калибра 105-мм, а и более тяжелые от 150-мм полевых гаубиц «sFH 18», — ложились не по площадям, а прицельно: в уцелевшие пулеметные гнезда, в места вероятного скопления красноармейцев, в любые подозрительные складки местности. Взрывы следовали один за другим, разрушая блиндажи, траншеи, наблюдательные пункты и ходы сообщений на небольшом холме и возле него, выкорчевывая деревья, сметая сугробы и замерзшие кусты, и ровняя все это с промороженной землей.

Ловец, затаившись в свежевырытой «лежке» чуть в стороне от основных позиций на склоне холма, чувствовал холодный пот на спине. Это была не обычная работа немецкой артиллерии. Тут чувствовался выверенный целенаправленный огонь. Они искали его, чтобы уничтожить! Должно быть, вчера примерно засекли, откуда с холма был сбит «Юнкерс». И теперь, вероятно, немцы использовали корректировщиков артогня с полевыми радиостанциями.

Воздух гудел от гаубичных снарядов, и земля содрогалась от разрывов. Рядом в основной траншее взрывом почти накрыло Ветрова и Смирнова, копавших поглубже боковое укрытие — очередную «лисью нору». Оба отделались легкой контузией и мелкими царапинами, но взрывной волной Ветрова приложило посильнее. Его отшвырнуло на противоположную стенку окопа, и он, оглушенный, минут десять не мог прийти в себя, полулежа в траншее и беззвучно шевеля губами. Из носа у него шла кровь, которую он долго еще вытирал рукавом ватника.

Николай Денисов, находившийся в это время в блиндаже, где они хранили боеприпасы и снаряжение, и где Ловец укрыл свой ящик с хрупкими приборами из будущего, отделался лишь тем, что его засыпало землей. Но Коля откопался сам, отряхнулся, и первым делом кинулся к ящику — проверить, не поврежден ли? Ловец, выбравшись из своего укрытия и увидев эту картину, испытал странное чувство. Парень, сам едва пришедший в себя после легкой контузии, первым делом беспокоился не о себе, а о «секретных приборах командира». Это была уже не просто ответственность и дисциплина, а настоящая преданность.

— Жив? — хрипло спросил Ловец, подбираясь к деду по заваленному наполовину землей боковому ходу сообщения.

— Так точно, товарищ командир, — проговорил Николай, откашлявшись и размазывая пальцами грязь по лицу. — С вашими секретными приборами все в порядке. Ящик цел. Земля только на него сползла немного…

Смирнова, вроде бы, вообще не задело, потому что он как раз в этот момент ковырял саперной лопатой внутри «лисьей норы». Он кинулся к Ветрову, поднял его и начал отряхивать от земли, которая осыпалась ему на голову сверху, когда парень потерял ушанку, унесенную взрывной волной. И тут какой-то сибиряк из пополнения крикнул им:

— Эй, братушки! Там вашего начальника прибило! — он кивнул назад, в глубину позиций.

И вся группа, кроме Ветрова, который еще не совсем пришел в себя, кинулась в сторону блиндажа Орлова, не обращая внимания на продолжающийся вражеский обстрел. Оказалось, 150-мм снаряд угодил почти в дальний угол блиндажа особиста. В тот самый, откуда наружу из склона холма торчала антенна. Рация была разбита вдребезги, самодельную печку, сделанную из железной бочки, разорвало, а радист-шифровальщик погиб на месте. Орлову, сидевшему в этот момент не у печки в углу, как обычно, а на ящике возле входа, очень повезло — его только контузило и завалило бревнами. Его откапывали целым взводом.

Когда Орлова, бледного, потерявшего весь свой обычный опрятный вид и очки, вытащили на свет с окровавленной головой, его первым вопросом, обращенным к Ловцу, был:

— Что со связью? Надо срочно восстановить связь с Угрюмовым…

В его близоруких глазах читалось не просто служебное рвение, в них застыл какой-то животный страх. Он понимал, что потеря связи с начальником в такой момент, когда необходимо вызвать контрбатарейный огонь, равносильна потере защиты. Без Угрюмова он здесь, на этой проклятой высоте, — всего лишь младший лейтенант НКВД с разбитой рацией и неясными полномочиями, которого обычные пехотинцы, вроде ротного Сергея Громова, в лучшем случае терпели, а в худшем — ненавидели.

Ловец молча кивнул, думая о том, что и его собственный план, созревавший в голове последние дни, тоже требовал связи и координации с Угрюмовым. План был простым, почти безумным, но основанным на его знании будущего и тактике из другого времени. Но, все планы потом, а пока немцы, почуяв неладное на этом участке, перешли к методичному выдавливанию. Скорее всего, они больше не полезут в лоб, но будут давить артиллерией, контрснайперами, мелкими диверсионными вылазками, чтобы измотать, выявить слабые места, заставить ошибиться. А уже потом, когда нащупают все слабости, подтянут побольше сил и задавят окончательно одним ударом. Классическая тактика Вальтера Моделя, мастера обороны, в том числе и активной. И против этой тактики лобовые контратаки красноармейцев были точно так же бесполезны. Нужно уничтожать систему управления у немцев, иначе толку не будет…

— Связь восстановим. Ты, Костя, главное, не волнуйся. Тебе сейчас волноваться нельзя после контузии, — сказал Ловец, глядя на бледное лицо Орлова и его окровавленный лоб.

Вокруг особиста суетилась, накладывая повязку, девушка санинструктор Полина, та самая, с которой попаданец столкнулся почти сразу же после своего переноса сквозь время. «А она даже очень ничего, если ее нормально одеть и причесать», — внезапно поймал себя на мысли снайпер, встретившись взглядом с красивыми крупными глазами русоволосой девушки, обладающей вполне статной фигурой. Между тем, обстрел высоты 87,4 продолжался с немецкой методичностью. Еще один тяжелый снаряд взорвался неподалеку, уничтожив пулемет «Максим» и разорвав его расчет в кровавые клочья.

Орлов пробормотал:

— Нужно немедленно вызвать Угрюмова, чтобы он приказал нашей артиллерии ударить в сторону их батарей… Тогда немцы перестанут бить по нашим позициям так прицельно…

— А без распоряжения большого начальника, наши артиллеристы, значит, нас огоньком не поддержат? — спросил Ловец, заранее зная ответ, что все взаимодействие между родами войск в Красной Армии происходит совсем даже не напрямую, а очень опосредованно.

— Угрюмов координирует… — пробормотал Орлов. — Без связи с ним нам всем здесь крышка!

— Так проводной связью можно воспользоваться из блиндажа Громова, — предположил Ловец.

Но Смирнов, который тоже помогал разгребать завал и теперь стоял рядом, сказал, указав рукой на воронки у подножия холма:

— Нет, товарищ капитан, провода вон там проходили в сторону деревни Иваники, а теперь все осколками посекло. Пока связисты соединят, нас здесь уже с землей сравняют проклятые фрицы.

Но, Ловец возразил:

— Нельзя ждать, нужно убрать их наблюдателей и корректировщиков!

— Как? — простонал Орлов, прислонившись замотанной бинтом головой к стенке траншеи. — Они на той стороне долины, на высотках выше нашей. Туда не подберешься днем. А ночью они освещают все ракетами перед своими НП.

— Подберусь, — холодно ответил Ловец. — У меня есть кое-что для них. Но мне нужно подготовить диверсию. Надо создать видимость атаки, чтобы отвлечь их внимание. Хоть на полчаса.

Вражеские снаряды продолжали прилетать в расположение, а Ловец думал о новом рискованном боевом выходе. Он мог пройти там, где не пройдет обычный разведчик. Но и ему нужна была «завеса». И ему нужно было, чтобы кто-то направлял этот отвлекающий удар. Кто-то, у кого есть хоть какая-то власть над здешними пехотинцами. Орлов для этой роли не годился — его после контузии трясло мелкой дрожью.

Взгляд Ловца упал на лейтенанта Громова, который, хмурый и небритый, тоже с повязкой на голове, руководил обороной высоты под вражеским артиллерийским огнем. Лейтенант командовал, пытаясь сохранить людей и, одновременно, укрепить оборону, несмотря на потери. Он предполагал, что после артобстрела немцы обязательно снова попробуют штурмовать. Так, во всяком случае, подсказывал лейтенанту фронтовой опыт. С Громовым они не были друзьями, но между ними установилось некое уважительное отношение, напоминающее нейтралитет и граничащее с взаимным признанием профессионализма, отчего они общались на «ты», несмотря на различие в званиях.

— Громов! — крикнул Ловец, и ротный обернулся. — Поговорить надо. По делу.

Через несколько минут они уже оказались рядом в окопе, и Ловец изложил суть. Кратко, по-деловому высказался о том, что немцы выбивают их с высоты своей артиллерией. И выбьют, если прежде не вышибить у них глаза, сняв наблюдателей и корректировщиков на господствующих высотах. Туда непросто подобраться на расстояние выстрела, но он, Ловец, может попробовать. А для этого нужна отвлекающая атака или, хотя бы, убедительная огневая демонстрация на левом фланге, ближе к деревне Иваники, чтобы немецкие наблюдатели перенесли огонь орудий туда.

Громов слушал, не перебивая. Когда Ловец закончил, лейтенант спросил:

— Ты уверен, капитан, что проберешься и сделаешь дело? А не угробишься по пути? Да с меня же потом твое начальство голову снимет, случись что с тобой!

— Уверен, — сказал Ловец, и в его голосе не было бахвальства, только холодная расчетливость. — Если вы создадите много шума хотя бы на полчаса, я сниму их ближайший наблюдательный пункт. Это даст нам передышку на несколько часов. А за это время можно восстановить связь.

Громов долго смотрел на него, будто взвешивая. Потом резко кивнул.

— Ладно. Проверю еще раз новеньких сибиряков. Бойцы из свежего пополнения еще не нюхали пороха как следует, зато рвутся в бой. Сейчас попробую послать связных к батальону в Иваники. Авось, помогут нам. Тогда устроим вместе с ними для фрицев «концерт» у развалин мельницы. На полчаса. Больше не обещаю — патронов жалко, и людей тоже. А дальше — твое дело, капитан.

— Договорились, Серега, — Ловец встал. — Я выдвигаюсь на нейтралку прямо сейчас, а как начнется ваша атака, так подбираюсь поближе и снимаю немецких наблюдателей.

Готовясь к выходу, Ловец проверил хорошо ли пригнаны разгрузка, бронежилет и шлем, трофейный «Люгер» в кобуре и боевой нож. Винтовку — свою «Светку», — тщательно закамуфлировал марлей, слегка сероватой, но все-таки неплохо напоминающей снег.

Николай, помогавший ему проверять снаряжение, смотрел на все это с благоговением. Для него эти предметы, вроде шлема и бронежилета, были словно магическими артефактами. Он не спрашивал, только подавал то, что было нужно командиру, его движения были точными и бережными.

— Ты остаешься здесь с Ветровым и Смирновым, — сказал Ловец своему деду, показывая ему отметки на карте. — Ваша задача — держать этот участок, если немцы, несмотря на шум атаки Громова, решат провести разведку боем сюда. И будете прикрывать мое возвращение, когда я вернусь тем же путем.

— Так точно, — тихо ответил Николай. В его голосе не было ничего, кроме решимости. Но в глазах, когда он в последний раз посмотрел на Ловца, мелькнула тень того самого юношеского беспокойства за командира, которое он так старательно скрывал.

На этот раз «музыкант» не хотел рисковать своим «оркестром», прекрасно понимая, что необходимых диверсионных навыков ни у кого из «учеников» пока нет. Действовать предстояло очень четко, а даже Смирнов, подготовка которого была лучшей, чем у других, мог совершить неосторожное движение в самый неподходящий момент и провалить все дело. Потому в этом боевом выходе Ловец надеялся только на самого себя.

Вскоре готовый к бою снайпер вышел из блиндажа. Облаченный в свой лохматый маскхалат, со «Светкой» в маскировочном чехле, Ловец не пополз прямо на высоты, занятые врагами. Это было бы самоубийством. Вместо этого он выбрал путь по дну промерзшего, занесенного снегом распадка, русла промерзшего ручья, который петлял в обход почти под самым носом у немцев. Немцы считали его непроходимым из-за колючей проволоки и мин. Но Ловец знал другое — еще во время своего прошлого выхода в немецкий тыл он разметил в памяти безопасный маршрут, обходя минные постановки по приметам: сломанным веткам, неестественным бугоркам снега над трупами и по вездесущим воронкам от разрывов.

Он двигался, как тень, бесшумно, используя каждый сугроб и каждую кочку, занесенную снегом, чтобы затаиться. Хмурое серое небо и мелкий снег, который снова пошел, вместе со снежными вихрями поземки под ветром делали видимость неважной. Потому заметить одинокого и осторожного пластуна на промерзлом пространстве, усеянном трупами, было не так-то просто. Он в прошлый раз присмотрел это место еще и по той причине, что овражек проходил между двумя ДЗОТами первой линии, которые имели прямо перед собой мертвые слепые зоны, не простреливаемые и плохо просматриваемые из пулеметных амбразур. Его маскхалат не шуршал, а обувь, обмотанная тряпками, не оставляла четких следов. Для его обнаружения и поимки надлежало устроить между этих ДЗОТов специальную засаду, лучше с собаками. Но, засады там не обнаружилось и на этот раз. Ведь немцам казалось, что вряд ли кто-либо в здравом уме полезет прямиком на два ДЗОТа по распадку, усеянному минами и перегороженному колючей проволокой.

Благополучно миновав первую линию, через сорок минут Ловец уже карабкался на склон господствующей высоты, откуда корректировался артиллерийский огонь. Немецкий наблюдательный пункт располагался не на вершине, а чуть ниже на склоне, в развалинах блиндажа, который, видимо, немцы специально не восстанавливали, чтобы он выглядел заброшенным и не привлекал внимания. Вот только, подходы к нему простреливались перекрестным огнем еще с двух пулеметных точек, расположенных над передовыми ДЗОТами первой линии.

Когда Ловец отложил винтовку и подобрался к первой пулеметной точке справа с подветренной стороны, противник его не услышал. Двое немцев сидели в ямке, обложенной мешками с песком, вмерзшими в сугроб. Немцы не были слишком внимательными, поскольку в этот момент курили, грелись у крошечного костерка, зажженного в ржавой металлической емкости, похожей на бидон, и болтали друг с другом о какой-то веселой фройлен, поглядывая на то, как на позициях русских с противоположной стороны долины рвутся снаряды. Они чувствовали себя в безопасности — их позиция находилась в паре сотен метров за линией передовых траншей, расположенных у подножия возвышенности. Оба пулеметчика совсем не ожидали, что смерть внезапно приползет к ним со спины.

Сплошной второй линии траншей на холме не было. Обойдя пулеметную точку ползком по широкой дуге, Ловец залег сзади и чуть сбоку. Там он вытащил нож. Черненное матовое лезвие не отражало свет, не давая бликов, которые могли демаскировать… Выждав, когда новый порыв ветра бросит в лица пулеметчикам очередную порцию снежной крошки, заставив их на мгновение зажмуриться, он сделал еще несколько бесшумных движений и оказался рядом. Первый немец, тот, что смотрел в сторону высоты 87,4, почуял неладное в самый последний момент — он начал оборачиваться, когда твердая рука в тактической перчатке уже зажала ему рот, а острое лезвие ножа перерезало горло. Раздался лишь тихий, булькающий выдох. Второй, с цигаркой в зубах, тоже обернулся, но даже не успел понять, что происходит, как клинок уже вошел ему в сердце. Тело немца обмякло без звука. Ловец аккуратно уложил оба трупа и двинулся ко второй пулеметной точке.