Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 23

Майор Васильев не собирался уходить. Он стоял, привалившись плечом к косяку разбитой двери склада, и продолжал молча курить, наблюдая за суетой дележа трофеев. Ловец чувствовал его взгляд — тяжелый, оценивающий, какой бывает у людей, привыкших с первого взгляда определять, стоит иметь с человеком дело или лучше послать его подальше и забыть.

— Значит, говоришь, Епифанов, что задание особое выполняешь? — Васильев сплюнул табачную крошку в снег. — От самого начальника Особого отдела Западного фронта Угрюмова?

— Так точно, товарищ майор, — Ловец кивнул, повторив снова:

— Мне приказано собирать в немецком тылу наш заблудившийся десант и бить по вражеским коммуникациям.

В этот момент попаданец думал о том, что Угрюмов, конечно, дал ему не самую лучшую легенду. Будь у него в удостоверении и предписании написано всего два лишних слова «государственная безопасность», или даже просто нарисованы две лишних буквы «ГБ», и отношение со стороны майора было бы гораздо более уважительное. Ведь капитан ГБ приравнивался к армейскому подполковнику. Но, к сожалению, погибший Николай Епифанов, под личиной которого Угрюмов легализовал «гостя из будущего», имел лишь документы обыкновенного оперативника НКВД, прикомандированного к Особому отделу Западного фронта из Центрального аппарата для усиления. Возможно, это рассматривалось, как временная мера, потому в штат сотрудников ГБ его не зачислили. Или же просто не успели оформить все, как полагается. А уж то, что такого «аппаратчика», привыкшего, наверняка, больше работать с бумагами, а не в «поле», Угрюмов послал на верную смерть во вражеский тыл ради налаживания связи с партизанами и проведения диверсий, так это уже лежало на совести самого Угрюмова. Наверняка майор государственной безопасности чувствовал и свою вину за гибель настоящего Епифанова. Ведь что-то такое мелькнуло в его глазах, когда выдавал Ловцу документы погибшего капитана…

— Да, вижу, — бравый усатый кавалерист кивнул на груды немецких тел, которые его подчиненные стаскивали лошадьми в овраг за деревней. — Бьешь ты крепко. Только вот, капитан, ты, похоже, карты не всей масти видишь.

Он докурил, тщательно затоптал окурок в снегу и повернулся к Ловцу вполоборота.

— Я же тоже не просто так с неба свалился. Я от самого Белова, командира Первого гвардейского кавкорпуса. А это тебе не жук плюнул. Надеюсь, слыхал о нем?

Ловец снова кивнул, проговорив:

— Я знаю, что Павел Алексеевич Белов — легенда, командир, чей корпус направлен на помощь армии генерал-лейтенанта Ефремова.

Попаданец помнил, что в той, прежней истории, Белов, в отличие от Ефремова, не погибнет. Он продержится в окружении до лета, но все-таки прорвется к своим с боями, сохранив костяк корпуса, хотя потери его кавалеристов будут очень серьезные. Павел Алексеевич был опытным военачальником. Начав воевать в 1916 году в гусарском полку, в январе 18-го он окончил школу прапорщиков, несколько месяцев числился в Белой армии, а потом перешел к красным. К концу Гражданской он уже командовал в РККА эскадроном.

В 1941 году сорокачетырехлетний Белов встретил начало войны в звании генерал-майора, командуя кавалерийским корпусом в районе Тирасполя. В битве под Москвой его кавалеристы достаточно успешно противостояли танковой армаде Гудериана. И они вовсе не скакали с шашками против танков, а умело использовали артиллерийские засады, достаточно быстро перемещая свои легкие орудия с помощью лошадей, а также грамотно отсекали от вражеских танков пехоту и громили немецкие тылы. За что и было пожаловано корпусу почетное наименование «Первый гвардейский». А самого Белова повысили в январе 1942-го до генерал-лейтенанта, отправив в рейд к Вязьме на помощь 33-й армии. Но, с наскока выбить немцев из Вязьмы не удалось. Противник грамотно оборонялся, а у атакующих не хватало противотанковых средств и не имелось тяжелого вооружения. Потому вместе с 33-й армией кавалеристы оказались в окружении.

Васильев снова спросил:

— А про генерала-лейтенанта Ефремова, командарма 33-й слышал? Знаешь, что немцы его войска окружили?

Это было сказано с досадой, с горькой мужской усталостью. Васильев вдруг перестал разговаривать тоном требовательного начальника, отбирающего чужие трофеи. Он говорил, как воин, который повидал многое на войне и нес этот груз в своем сердце.

— Слышал, — кивнул Ловец. — Они окружены под Вязьмой. Жуков приказал Ефремову стоять насмерть и ждать прорыва фронта.

— Ждать, — Васильев усмехнулся невесело. — У них патронов на три дня осталось. Снарядов — вообще нет. Провизии в обрез, лошадей есть начали. А Жуков все ждет, что Болдин пробьется с востока. А Болдин не пробьется, капитан. В том месте у немцев плотная оборона. И мы плохо 33-й помогаем, потому что сами — как зайцы по лесам скачем. Белов старается, как может, рвет коммуникации немцев под Вязьмой, да что толку? Ефремову от этого пока не легче.

Он замолчал, достал новую папиросу, размял ее огрубевшими пальцами.

— Я вот что думаю, капитан. Ты тут склад немецкий взял — это дело доброе. Немцам больно, нам приятно. Но Ефремову от твоих трофеев — ни тепло, ни холодно. К нему эти припасы не протащить. А ведь он там, в котле, каждую ночь радио слушает, где его уверяют: «Помощь идет, помощь идет». А настоящей помощи все нет! Выбросили этих вот десантников в лес, так и заблудилась из них половина, а у остальных ни пушек нет, ни снарядов. Против танков их не применишь. Вот и остается только по тылам на лыжах. Я понимаю…

Попаданец молчал. Внутри у него все сжалось. Он знал эту историю. Знал, как страшно и бессмысленно погибнет генерал Ефремов, отказавшийся от эвакуации самолетом ради своих бойцов, не желая их оставлять до последнего. Знал, что немцы похоронят его с почестями в знак уважения к мужеству. Знал, что Жуков, несмотря на все свои амбициозные планы, так и не сможет пробить коридор к 33-й армии вовремя, и немцы добьют ее. Для того, чтобы предотвратить такое развитие событий, Ловец сам и вызвался на эту операцию, убедив Угрюмова ему помогать. Ведь он надеялся помочь изменить сложившееся положение, чтобы спасти не только десантников, но и генерала Ефремова с его армией. Но знание о будущем — это еще не сила в такой обстановке. Это лишь потенциальная возможность что-то изменить. Но, получится ли у него?

— У меня приказ еще и наладить координацию действий со всеми нашими силами, оказавшимися под Вязьмой, — сказал Ловец медленно, словно пробуя слова на вкус. — А не только с десантниками. С вами тоже. И с 33-й армией, разумеется. И с партизанами. А моя задача — не только диверсии в тылу немцев, но и организация коридора, приемлемого для выхода армии Ефремова из окружения.

— Приказ, — Васильев снова сплюнул на снег. — У всех приказ. А Ефремов и его бойцы там подыхают. И твой приказ, капитан, ни черта не стоит, если мы тут каждый в свою дуду дудим, а немцы нас по одному щелкают. Какая, к черту, координация, какой коридор? О чем ты, если даже разведданные о том, где у противника слабые места, толком не поступают. Вот, как сейчас, нарвались случайно на этот склад, важный для немцев. А у меня нигде на картах такого не обозначено.

Он посмотрел на Ловца в упор, и в этом взгляде вдруг проступило что-то новое — не требовательность, не желание подмять под себя, а отчаянная, почти звериная надежда. Кавалерист пустил дым изо рта, потом продолжил.

— Я людей своих берегу, — сказал Васильев тихо. — Пятьдесят семь конников у меня осталось от эскадрона. А было сто двадцать. И каждый день — бой, каждый день — потери. И за что? Чтобы штабные картографы чертили красивые стрелочки: «Корпус Белова активными действиями сковывает до двух дивизий противника»? Да плевать я хотел на эти их стрелочки, капитан. Я хочу, чтобы Ефремов спасся от разгрома вместе со своей армией. Я хочу, чтобы мы, мать его, наконец ударили вместе, а не порознь.

Он замолчал, отвернулся. В темноте Ловец не видел его лица, но почувствовал: этот человек сейчас сделал шаг навстречу. Не как начальник к подчиненному, а как равный к равному. И он продолжал молчать, давая майору высказаться.

— У тебя люди есть, — продолжил Васильев, не оборачиваясь. — На лыжах ходят, немцев режут — залюбуешься. У меня — конница. Маневр, скорость. А у Ефремова — пехота, окопавшаяся в лесах, и сам он упорный генерал, который не хочет сдаваться. Если мы соединимся…

Он не договорил, когда Ловец все-таки не сдержался.

— Да! Именно! Надо нанести удар с тыла не в сторону Юхнова, где немецкие генералы этого ждут, а по Васильковскому узлу, — сказал он уверенно.

— Откуда знаешь про такое? — спросил майор коротко.

Ловец ответил:

— Немцы держат там оборону, но они уже на грани. Наши вклинились, прорвав их первую линию обороны, заняв высоту 87,4. Я сам ходил оттуда в тыл к немцам на том участке до заброски сюда. И я видел, что людей у них не хватает. Даже за пулеметами вместо полноценных расчетов часто всего по одному солдату. Если ударить им в спину, когда наши будут напирать с фронта в «Долине смерти», где течет речка Малая Воря, то прорыв там возможен! И, у нашего Особого отдела есть уже договоренность на этот счет…

Он чуть не проболтался про то, что Угрюмов согласовал подготовку прорыва с Говоровым, но вовремя осекся, не желая «палить контору» раньше времени. Васильев резко обернулся. В глазах его мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на уважение.

А Ловец достал из планшета трофейную немецкую карту, развернул ее на ящиках, подсвечивая электрическим фонариком.

— Вот, — он ткнул пальцем в точку северо-восточнее Вязьмы. — Васильковский узел. Здесь я сам все разведал. Там укрепленные высоты, а сразу за ними у немцев склад боеприпасов, батарея, узел связи и штаб полка. Кроме этого ничего нет. Оперативная пустота! Все силы оттуда стянуты южнее, к Вязьме и к Юхнову. Если перерезать дороги здесь и здесь, немцы останутся на Васильковском узле без снабжения и без управления. И тогда можно будет пробить коридор…

— И Ефремов сможет выйти, — закончил Васильев почти шепотом.

Он смотрел на карту так, словно видел ее впервые. Потом поднял глаза на Ловца, коротко спросив:

— Ты уверен?

— Уверен, — кивнул попаданец.

Васильев взглянул удивленно и проговорил:

— Этого в моих разведсводках нет. Даже Белов не знает про то, что тот участок у немцев изнутри оголен. Но, почему я должен вот так сразу поверить тебе?

Ловец встретил его взгляд и сказал:

— Это уже ваше дело. Вам придется в это поверить. Или не поверить. Но, времени на споры нет.

Васильев смотрел долго то на карту, то на Ловца. В ночной тишине десантники и спешившиеся кавалеристы продолжали грузить на сани ящики, отпуская грубые армейские шутки и рассказывая друг другу разные байки.

— Ладно, — сказал майор наконец. — Поверю.

Вскоре отряд Ловца, груженый трофеями, двинулся обратно к временной базе в Поречной. Рядом, по лесной дороге, которую разведал передовой дозор Ковалева, ехали шагом конники Васильева. Пятьдесят семь всадников на низкорослых, мохнатых лошадках, отправленных на фронт откуда-то с востока.

Поход продолжался всю ночь, а в Поречной десантники и партизаны их встретили настороженно. Все-таки прибыли лишние едоки, да и лошадей надо тоже кормить… Пришлось Ловцу объяснять, что это свои из гвардейского кавкорпуса Белова, и что отныне они будут действовать вместе. И постепенно все лица смягчились. Особенно, когда увидели, сколько привезено трофеев на санях.

Но, старший политрук Пантелеев, услышав новости, скривился так, словно разжевал лимон вместе с кожурой.

— Товарищ капитан, — зашипел он, отведя Ловца в сторону, — вы отдаете себе отчет? Кавалерийский корпус Белова подчиняется командованию Западного фронта, а наш десантный отряд — командованию ВДВ и теперь, через вас, Особому отделу. У нас разные цепи командования. Есть строгий приказ Ставки о том, что нельзя нарушать подчиненность частей. Потому я и к вам поначалу отнесся с подозрением, уж простите. А уж если начнется самодеятельность еще и с кавалеристами…

— Если не начнем объединяться в тылу врага, товарищ старший политрук, — перебил Ловец устало, — мы все тут сдохнем поодиночке, а немцы будут мочиться на наши трупы и слать победные реляции в Берлин. Вам это надо?

Пантелеев замолчал. Но в его глазах мелькнуло сомнение.

— Я напишу рапорт, — сказал он наконец. — О том, что действовал под вашим командованием и не имел возможности опротестовать ваше решение ввиду боевой обстановки.

— Пишите, — разрешил Ловец. — Только не сейчас. Сейчас идите и займитесь личным составом. Люди устали в трудном походе. Их необходимо подбодрить, накормить и разместить на отдых.

Пантелеев отвернулся и собрался было уходить. Но тут кавалерист, вошедший в штабную избу и слышавший, похоже, весь разговор, усмехнулся в усы. Он подошел, представился политруку, протянув руку:

— Васильев, Михаил Семенович, командир эскадрона.

— Пантелеев, Григорий Максимович из Политотдела 9-й воздушно-десантной бригады, — отрекомендовался политрук.

Потом он пожал протянутую руку и вышел, направившись все-таки исполнять поручение.

— Ловко ты его, — сказал кавалерист без насмешки. — Только имей в виду, что политрук всегда бумагу и карандаш любит. Дай ему бумажную работу — он и успокоится.

— У нас тут без бумаг до этого как-то обходились, — буркнул Ловец. — В тылу врага все-таки находимся, а не в канцелярии.

— Верю, что обходились, — согласился Васильев. — Только знаешь, капитан, за той бумагой политрука — Политуправление выглядывает. А там видят далеко. И если решат, что ты враг, то уже не оправдаешься никакими трофеями. Опасно, знаешь ли, политруков злить.

Сеанс связи с Угрюмовым был назначен на утро. Ветров передал зашифрованное донесение. А потом принял радиограмму и начал расшифровывать ее по своим таблицам. Когда закончил и повернулся к Ловцу, лицо у него было странное — растерянное и в то же время торжественное.

— Товарищ капитан… — голос Ветрова дрогнул. — Очень важная радиограмма!

— Что там? — спросил Ловец.

— Из Четвертого управления. От Судоплатова. — Ветров протянул расшифровку. — Читайте.

Ловец взял бумагу, впившись глазами в строчки.

«Капитану Епифанову. Ваше задание утверждено Центром. Действия вашей группы считаем приоритетными. Координация с частями РККА допускается в пределах оперативной необходимости. О результатах докладывать регулярно. Судоплатов».

Ловец перечитал дважды. Коротко, сухо, по-деловому. Никаких лишних слов. Смысл был предельно ясен: Угрюмов пробил этот вопрос на самом верху! И теперь у него, Ловца, есть не просто прикрытие майора ГБ, а личная санкция человека, которого даже в руководстве НКВД побаивались.

Васильев, зашедший в штаб, увидел радостное лицо Ловца и понял все без слов.

— Добрые вести? — спросил он, присаживаясь на лавку.

— Добрые, — Ловец протянул ему расшифровку.

Васильев прочитал внимательно, шевеля губами. Потом присвистнул тихо, по-кавалерийски.

— Ну, капитан, — сказал он с уважением. — Ты, я смотрю, не шутишь. Сам Судоплатов… С такими бумагами можно уже и к самому Белову посылать делегатов связи для координации. И к Ефремову — тоже.