Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 13

Его разбудил тусклый свет, который начал пробиваться в маленькое подвальное окошко под потолком напротив того места, где он лежал. А еще произошли изменения в окружающих звуках. Храп Смирнова прекратился. Послышалось осторожное шуршание, скрип нар. Открыв глаза, Ловец увидел, что все уже просыпаются. Ловец медленно поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки после сна на голых досках. Все взгляды мгновенно устремились на него. В полутьме зимнего рассвета его фигура возвышалась посередине подвального помещения.

— Подъем! — приказал он. — Пришло время нам познакомиться. По-настоящему.

Все замерли, затем поднялись со своих спальных мест, выстроившись перед ним. Даже Ветров, обычно ироничный, смотрел теперь с подчеркнутым вниманием. Ловец прошелся взглядом по их лицам. Эти люди должны были пойти за ним в ледяной ад. И они имели право знать, с кем идут. Хотя бы в той мере, в какой это было возможно.

— До сих пор вы знали меня, как капитана из ОСНАЗа. Так вот, я — капитан НКВД Николай Семенович Епифанов. Десантирован в январе в немецкий тыл для организации диверсионной сети. Моя группа погибла в бою за линией фронта. Но сам я уцелел и вышел к окрестностям деревни Иваники. Теперь пришло время продолжать выполнять незаконченное задание. Вы — мое новое подразделение, отряд Ловца, «музыканты» в моем «оркестре».

Он видел, как в глазах бойцов мелькает понимание. Для них сказанное не было шоком, а лишь подтверждением серьезности предстоящего.

— Нам поставлена задача, — продолжал Ловец, — не просто выжить, провести диверсии в тылу врага и вернуться с победой. Нам нужно найти в лесах между Вязьмой и Юхновом наших десантников, которые по разным причинам заблудились и не вышли к своим частям. Необходимо объединить их в боеспособное подразделение. И сделать так, чтобы десант не пропал даром. Мы соберем заблудившихся парашютистов в грозный кулак, которым ударим по немцам с той стороны, с которой они не ожидают.

Он сделал паузу, давая словам укрепиться в сознании бойцов, потом сказал еще:

— В походе будет тяжело. Холодно. Голодно. Каждый шаг — риск. Каждый звук — возможная смерть. Но, если мы сделаем это, то сможем спасти тысячи жизней и переломить ход боев на всем проклятом выступе от Вязьмы до Ржева.

Он посмотрел на Смирнова и на Ветрова, на суровые лица Ковалева и Панасюка, и проговорил:

— Я не обещаю, что все вернемся. Я обещаю только одно: мы сделаем все, что в человеческих силах, чтобы выполнить задачу. И будем пробиваться в немецкий тыл не просто для выполнение приказа, а ради тех, кто ждет нашей помощи в промерзлых лесах. И уже вместе с ними мы будем сражаться за тех, кто ждет нашего возвращения.

Последние слова он сказал тише, и они повисли в воздухе, наполненные невысказанным смыслом. Для каждого в этой подвальной комнате «те, кто ждет» были своими родными и близкими, оставшимися кто в тылу, а кто и на оккупированной территории.

— Вопросы есть? — спросил Ловец, глядя на своих начинающих «музыкантов».

Повисло молчание. Потом старшина Панасюк, глухим после сна голосом, сказал:

— Нету вопросов, товарищ капитан. Задание понятно. Готовы выполнить.

Ловец кивнул. Знакомство состоялось. Теперь они были не просто случайно собранной группой «Ночной глаз». Они сделались отрядом капитана Епифанова. И ему предстояло вести их за собой так, чтобы все это не закончилось очередной короткой строчкой в списке безвозвратных потерь, а стало началом нового победного эпизода в истории этой страшной войны.

Все это время Николай Денисов, стоящий с краю, пожирал глазами Ловца, думая о том, что капитан чертовски похож на него самого. И смутная догадка, что, возможно, Епифанов какой-то его дальний родственник, с которым он просто не общался до сих пор, но который нашел его сам, мелькнула в его мозгу. А это объясняло многое. И даже назначение на новую службу при штабе майора Угрюмова. Смекнув это про себя, парень смотрел на капитана с благодарностью, но все-таки не решался спросить про родство прямо, решив, что сам капитан, если захочет, то скажет.

Едва приехав с передовой и выбравшись из машины, лейтенант государственной безопасности Андрей Горшков замер перед крыльцом здания штаба своей службы, ощущая, как ледяной февральский ветер бьет в лицо, но, не замечая его. В эту минуту все внимание Горшкова сузилось до одного человека, который стоял у борта грузовика «Газ-ААА», отдавая тихие распоряжения бойцам, загружавшим в кузов походное имущество.

«Черт, побери! Да это же капитан Коля Епифанов!» — воскликнул Горшков про себя.

И сомневаться не приходилось. Перед ним метрах в семи стоял тот самый Епифанов, чье имя было вписано в секретный список безвозвратных потерь с литерой «Д», — диверсии, — еще несколько дней назад! Горшков сам видел эту строчку, сам принимал доклад о гибели группы в немецком тылу, сам докладывал Угрюмову, что Епифанов погиб… А теперь этот человек стоял здесь, живой и, похоже, без единой царапины, только… какой-то другой. Причем, на самого лейтенанта Горшкова он не обращал ни малейшего внимания. И лейтенант не знал, что и думать, спрашивая себя: «может, произошла ошибка, и Епифанов все-таки выжил?»

Но, странность состояла не только в этом. Дело было даже не в игнорировании сослуживца и не в отсутствии усов, которые Епифанов всегда носил. Горшков помнил его не только по фотографии в личном деле. Ведь они вместе служили и потому пересекались довольно часто! Дело было во многих других деталях, которые наметанный глаз лейтенанта госбезопасности замечал сразу: что-то иное в осанке, в повороте головы, в том, как он смотрел на бойцов — не начальственным, оценивающим взглядом кабинетного работника, каким был Епифанов раньше, а взглядом хищника, привыкшего командовать своей стаей. И эти обращения бойцов к нему, — «товарищ Ловец», — Горшков уловил дважды, когда капитану задавали какие-то вопросы Смирнов и Ветров, раньше подчинявшиеся самому Горшкову. «Товарищ Ловец, вот тут с батареями к рации вопрос…» — донес ветер до ушей Горшкова очередной обрывок фразы Ветрова. Впрочем, Смирнов и Ветров, занятые своим делом, тоже не обращали внимания на Горшкова, наверное, подражая своему новому командиру.

Ледяная струя липкого пота, вызванная паранойей, знакомая и мерзкая, побежала по спине Горшкова, когда он пытался что-то объяснить для себя: «Возможно, Епифанова контузило на задании, потому и не узнает меня?» И ведь получалось, что капитан Епифанов, стоящий у грузовика, был тем самым «Ловцом», тем самым загадочным снайпером с иностранными приборами, объявившимся возле деревушки Иваники, на которого он, Горшков, завел дело и отправил опергруппу для наблюдения. Послал туда тех самых Смирнова и Ветрова, которыми, правда, Угрюмов назначил руководить не его, а своего «протеже» Орлова. Горшков хорошо помнил все обстоятельства, что в докладе Угрюмову назвал этого Ловца вероятным «агентом союзников». И вот теперь оказалось, что Ловец — это просто контуженный Епифанов, который каким-то чудом вернулся назад после того, как его уже все считали погибшим. И даже от партизан из-за линии фронта поступило подтверждение его гибели. Что же это, очередная ошибка, каких, впрочем, на войне предостаточно? Или что-то иное?

Горшков не сводил глаз с Ловца, а тот, словно они никогда не были знакомы, равнодушно продолжил давать указания своим людям, даже не глядя в сторону лейтенанта. Причем, указания эти были слишком четкими для контуженного. И внезапно в голове у Горшкова заметались тревожные мысли: «А если это подмена? Если все-таки этот 'Ловец» — агент иностранной разведки? Вдруг он ликвидировал или захватил настоящего Епифанова? Или же он воспользовался гибелью капитана, взял его имя и просочился обратно? Немцы из Абвера вполне могли такое провернуть: подобрать человека из своих диверсантов, имеющего сходство с погибшим капитаном Епифановым, и взять его личность. И теперь, под прикрытием легенды чекиста, избежавшего гибели каким-то чудом, враги внедрили шпиона в окружение майора Угрюмова, который, судя по всему, был введен в заблуждение…

Рядом с Горшковым стоял полковник Полосухин, которого он по приказу Угрюмова доставил с передовой для проверки. Комдив 32-й стрелковой смотрел на суету погрузки с привычной фронтовой усталостью, не замечая внутренней бури в молодом чекисте, находившемся рядом в качестве его конвойного.

— Капитан Епифанов? Николай? — не выдержал Горшков, сделав шаг вперед. Голос прозвучал резче, чем он планировал.

Человек у грузовика обернулся. Его глаза, серые и холодные, встретились с взглядом Горшкова. В них не было ни тени узнавания, ни смущения, лишь спокойное, слегка вопросительное внимание.

— Да, лейтенант? — голос был ровным, без акцента, даже немного похожим на тембр прежнего Николая Епифанова, но в нем сквозила та самая металлическая нотка уверенности, о которой Горшков прочитал еще в самых первых описаниях Ловца, поступивших от младшего политрука Синявского.

— Вы… я слышал, ваша группа… — Горшков запнулся, понимая, что о секретной операции не может прямо тут, при всех, говорить, потому выпалил:

— Я думал, вы мертвы!

— Группа понесла потери. Но я отделался небольшой контузией, — четко ответил Епифанов без всяких эмоций. — Поэтому сейчас формирую новую.

Он кивнул в сторону здания штаба, давая понять, что все указания получены от командования. И в этот момент из двери на крыльцо вышел сам Угрюмов. Его появление было настолько своевременным, что у Горшкова шевельнулось подозрение — не наблюдал ли майор из окна.

— Рад встрече, Виктор Иванович, — бросил Угрюмов, здороваясь с полковником за руку. — Вот, пригласил вас к себе, чтобы кое-что проверить.

Повернувшись к лейтенанту, он произнес:

— У нас Андрей, радостное событие. Капитан Коля Епифанов вернулся живым! Вот только, он сбрил усы, потому что проиграл мне в споре. Он утверждал, что, скорее всего, погибнет. Я же уверял его, что он вернется. Вот и вернулся! Я был прав! Теперь он без усов, но живой, только чуть-чуть контуженный.

Майор подошел к Епифанову и хлопнул его по плечу с фамильярностью, которая показалась Горшкову неестественной, как и улыбка этого самого Епифанова, которая была теперь явно другой, чем раньше, какой-то недоброй… Объяснительная речь Угрюмова, такая удивительно своевременная, прозвучала настолько натянуто, что у лейтенанта тревожные мысли завертелись еще быстрее: «Угрюмов врет! Он покрывает этого ложного Епифанова. Но зачем? Что связывает майора госбезопасности с иностранным агентом, выдающим себя за погибшего капитана? Неужели начальник контрразведки фронта продался врагам?» Но, сказать вслух о своих опасениях лейтенант, конечно, не мог.

— Я… вижу, — с трудом выдавил Горшков. — Просто был удивлен, что он меня не узнал. Рад, что капитан жив.

— Жив-здоров и снова в строю, — бодро отозвался Угрюмов. — И задание у него важное. Так что не отвлекай его по пустякам, лейтенант. Пройдем в мой кабинет. У нас с полковником Полосухиным срочные дела есть.

Это был четкий сигнал отвязаться. Горшков почувствовал, как его лицо заливает краска от бессильной ярости и страха, что в контору внедрился немецкий шпион. Он кивнул, не в силах перечить начальнику, потом обернулся и заметил, как этот «Епифанов» или «Ловец» — ловко вскакивает в кузов грузовика. Тот встретился с ним глазами, его взгляд скользнул по Горшкову, и в нем мелькнуло что-то — не то насмешка, не то предупреждение.

Грузовик, пыхтя, тронулся, увозя в серую мглу февральского утра команду неизвестного, выдающего себя за мертвого человека.

— Ну что, приступим, — голос Угрюмова вернул Горшкова к реальности уже в кабинете. — Товарищ Полосухин, мне нужно с вами обсудить кое-какие вопросы снабжения вашей дивизии. Надо разобраться. Похоже, мы выявили саботаж…

Войдя вслед за начальником и комдивом в кабинет, Горшков чувствовал повышенную тревожность. Объяснения Угрюмова не успокоили его. Подмену он видел ясно. Но, лейтенант по-прежнему не мог понять, кто же этот Ловец на самом деле? Агент союзников или все-таки шпион немцев? Или же все это была какая-то многоходовая игра на уровне выше его допуска, смысл которой ему был не доступен? И, похоже, в центре этой игры стоял его собственный начальник.

Пока Угрюмов говорил с Полосухиным, Горшков, стоя в выжидательной позе у стены, лихорадочно соображал: «Тут вариантов может быть несколько. Первый: Угрюмов использует Ловца для каких-то своих целей, сознательно подменив капитана Епифанова. Маловероятно, но возможно… Второй: Не только Ловец, но и сам Угрюмов, завербован разведкой союзников. Третий: „Ловец“ — это какой-то сверхсекретный агент наших же высших органов, возможно, из той самой загадочной „Особой группы“, о которой ходили слухи. Это, возможно, объясняет и наличие необычной иностранной аппаратуры у Ловца. А Угрюмов, допустим, получил указание свыше его прикрывать. Но, тогда зачем такая сложная легенда с покойником? И почему Угрюмов не поставил в известность его, Горшкова, как непосредственного подчиненного, который выявил этого Ловца первоначально, оперативно доложив о нем наверх. Да и состав опергруппы он подбирал. Но, получается, теперь Смирнов и Ветров были переданы в подчинение самому объекту наблюдения. Просто чудеса какие-то!»

Имелся еще и самый страшный вариант, о котором Горшков даже не хотел пока думать, но он тоже навязчиво вертелся в его мыслях: «Что если Угрюмов завербован немецким Абвером? Не от того ли он ведет какую-то свою, частную, опасную игру, используя этого человека, похожего на Епифанова?»

Какой бы вариант ни был верен, одно было лейтенанту государственной безопасности ясно: докладывать все эти опасения кому-нибудь здесь, в Можайске, бесполезно и даже опасно. Угрюмов тут вездесущ. Его приказы выполняет даже комендант гарнизона.

Когда Полосухин ушел, получив от майора ГБ лишь предупреждение, Угрюмов указал Горшкову на стул.

— Ну что, Андрей, как тебе наш Епифанов после возвращения? — спросил он, и в его глазах читалась не просто начальственная строгость, а тяжелый, испытующий взгляд.

— Товарищ майор, я… не понимаю, — честно выдохнул Горшков, решив разыграть полное замешательство. — Капитан Епифанов… он же… и есть этот «Ловец». Так получается?

— Да. Все выяснилось, — спокойно констатировал Угрюмов. — Капитан Епифанов и есть тот специалист, которого мы не могли опознать сразу. Он выполнял очень секретное задание, потому документов при себе не имел. Аппаратура была ему выдана особая, союзная, экспериментальная, потому и надписи на ней английские. Его контузило в бою за линией фронта, но он все-таки сумел выйти к своим и сберечь уникальное снаряжение. Молодец. Просто герой! Теперь его задание изменилось. Он получил новую группу. И ты, лейтенант, должен забыть все свои предыдущие доклады о Ловце. Дело считать закрытым. Материалы — уничтожить. Понятно?

Это был приказ. Четкий, недвусмысленный. Угрюмов закрывал тему навсегда, ставя жирную точку.

— Так точно, — автоматически ответил Горшков. — Понятно.

Но внутри у него все кричало от протеста: «Ни черта не понятно! Почему Епифанов из центрального аппарата вдруг заделался таким метким снайпером и неуловимым диверсантом? Почему он так не похож сам на себя? А если он настолько контужен, что память отшибло, то как же его отправляют так быстро на новое ответственное задание? И почему Угрюмов так яростно его прикрывает, не дав даже элементарно проверить, разговорив этого капитана Епифанова?»

Выйдя из кабинета, Горшков пошел в помещение канцелярии, где сидели молоденькие секретарши. Но, на этот раз Андрей даже не улыбнулся им. Ему нужны были лишь листы бумаги и свободная пишущая машинка. Сердце бешено колотилось. Он был молод, амбициозен и верил в систему. А в системе всегда существовало правило, что приказ начальника — это закон. Но, в нем самом говорило теперь что-то другое — инстинкт охотника, который внезапно заметил дичь, притаившуюся совсем рядом.