Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 11

Пока Ловец ходил в госпиталь к Чодо, Угрюмов распорядился перетащить ящик с приборами Ловца из будущего к себе в кабинет. Потом он вызвал специалиста, мастера на все руки, сержанта Гаврилу Грязева, электрика по образованию. Майор приказал немедленно наладить электроснабжение с трофейного немецкого генератора, установленного в отдельное подвальное помещение. После этого он поставил на зарядку смартфон, присоединив провода, как его научил Ловец. Пока прибор заряжался, он сам сидел возле тарахтящего генератора при электрическом свете. Ведь нельзя никак было допустить, чтобы тот же Грязев углядел, что именно там заряжает начальник. Еще только не хватало, чтобы этот Грязев узнал про смартфон!

Оставшись в одиночестве возле генератора, от которого пахло выхлопом, хоть наружу и была выведена из подвала труба, Угрюмов думал о том, какой же это все-таки риск, посылать бесценного сотрудника, каким он для себя уже определил Ловца, на смертельно опасное задание. Впрочем, майор госбезопасности решил, если Ловец погибнет, то свидетеля в его лице не будет, а смартфон с ценнейшими данными останется у него. И, если так Богу угодно, то пусть так и будет.

В конце концов, у самого Угрюмова имелась страшная тайна, о которой знал его старый друг генерал Леонид Говоров. Ведь сам он происходил из бывших, да, к тому же, служил при царе в секретной специальной службе, был законспирированным агентом с легендой революционера из фабричных рабочих Тулы по фамилии Угрюмов. А, на самом деле, он был таким же рабочим, как и сам Дзержинский. Ведь происходил он из самой настоящей аристократии, правда, весьма обедневшей.

К тому же, он приходился Дзержинскому дальним родственником. Потому Феликс взял тогда его к себе в ЧК именно, как отличного молодого специалиста для работы по профилю. Впрочем, идейным борцом за революцию или против нее Станислав Круковский, как на самом деле звали Петра Угрюмова, никогда не был. Но, он характеризовался весьма исполнительным и умным служакой, который в точности выполнял любые приказы. Для создания новой советской специальной службы Дзержинскому подобные люди как раз и требовались. Да еще и родство, хоть и дальнее, сыграло роль в том, что бывший агент царской охранки сделался чекистом.

Но, Феликс Эдмундович унес с собой эту тайну в могилу, а все документы на эту скользкую тему Угрюмов, который совсем не был Угрюмовым по рождению, конечно, давно позаботился уничтожить. Во всяком случае те, до которых смог дотянуться. Вот только, эту страницу в своей биографии он вынужден был скрывать все эти годы. Лишь Говорову он тогда доверился во время Гражданской, да и то в горячке и бреду после тяжелого ранения, когда думал, что умирает… Но, Говоров не выдал, повел себя, как настоящий друг… А он не выдал Говорова… И теперь, когда неожиданно все вот так закрутилось вокруг этих сведений из будущего, принесенных Ловцом, майор ГБ не только восторгался открывшимися перспективами, но и опасался собственной смелости.

Смартфон, поставленный на зарядку от гудящего в подвале трофейного генератора, лежал на столе перед майором. Тусклый свет настольной лампы, которую тоже питал генератор, выхватывал из полумрака гладкую черную поверхность устройства со стеклянным экраном. А маленький индикатор, обозначающий поступление энергии заряда, светился красной точкой на черном фоне, словно маленький красный глаз на мистическом артефакте. Майор откинулся на спинку стула. Он не сводил глаз с необычного компактного аппарата, но, разглядывая его, Угрюмов думал о своем. Целый водоворот мыслей и опасений кружился в его мозгу.

Риск! Это слово стучало в висках. Он посылал Ловца, человека из будущего, носителя невероятных знаний, в самое пекло. Почти на верную гибель! И расчет здесь был двойным, циничным и глубоко личным. Первая плоскость расчета казалась очевидной: если Ловец погибнет, его уникальная тайна умрет вместе с ним. Останется только этот прибор и еще несколько других, тоже интересных, но не настолько значительных, — безмолвные свидетели, ключи к знаниям и перспективным технологиям, которые будут принадлежать только ему, ложному Петру Угрюмову, который когда-то родился в семье шляхтича, где рос под именем Станислава Круковского… Тогда он сможет изучать и распоряжаться всеми сведениями из смартфона вдумчиво, без оглядки на этого непредсказуемого «музыканта», чья позиция, несмотря на всю ясность их договора, оставалась зыбкой.

Если Ловец не вернется, то исчезнет главный свидетель его, Угрюмова, собственного рискованного предприятия, его игры против системы ради некоего будущего успеха. Возможно, после этого играть в такую игру станет проще? Но тут же, из глубин памяти, поднималась вторая плоскость — куда более старая и куда более страшная. Она заставляла пальцы майора нервно постукивать по рукоятке наградного пистолета «ТТ» в кобуре. Ведь он сам был величайшей мистификацией!

Фамилия «Угрюмов» была выдумана в 1916 году в кабинетах охранки. Настоящее его имя и происхождение были навсегда погребены в уничтоженных архивных папках и в памяти нескольких мертвецов. Он не был сыном рабочего-литейщика из Тулы, погибшего на баррикадах 1905 года. Эта была легенда, блестяще составленная и не подводившая, когда он, совсем молодой аристократ из древнего, но обедневшего польского рода, арестованный по глупости за распространение запрещенной литературы в старшем классе гимназии, согласился сотрудничать под прикрытием, чтобы избежать последствий. Так он сделался провокатором. Его задачей было внедрение в революционную среду. Он играл свою роль так вдохновенно, так искренне ненавидел на публику «прогнивший царизм», выступая на собраниях, что быстро стал своим для эсеров, а затем и для большевиков. А потом… грянул 1917-й. И его кураторы из старого режима канули в Лету, погибнув в огне революции.

Перед ним встал выбор: бежать самому или… продолжить эту игру при новой власти. Любопытство, азарт и, быть может, странное чувство долга перед той Россией, которая была раньше, но которую он же и помогал, якобы, разрушать по своей легенде, внедрившись в рабочее движение, заставили его остаться. Его «революционные заслуги» и железные нервы заметил Дзержинский, вспомнив о нем, видимо, как о своем дальнем родственнике, когда нужно было срочно формировать кадровый состав ЧК. И тут случилось немыслимое: в первый же день знакомства, оставшись с глазу на глаз в кабинете, Дзержинский, пронзив его своим знаменитым взглядом, сказал тихо по-польски: «Ваша легенда, пан Круковский, безупречна. Но я знаю людей. И знаю бумаги, которые успели уйти из Департамента. Молчите. Ваши навыки нужны новой России больше, чем ваша голова на плахе».

Оказалось, что Феликс Эдмундович Дзержинский приходился ему дальней родней по материнской линии, о которой сам Станислав Круковский, ставший Угрюмовым, даже не подозревал. И это обстоятельство неожиданно стало той нитью, которая прочно связала его с главным чекистом. Дзержинский взял Угрюмова под свое крыло, сделав ценнейшим, абсолютно секретным собственным агентом внутри создаваемой им же системы. Он был «чистильщиком», специалистом по сложным, непубличным делам, там, где нужны были не идеология, а холодный ум, беспринципность и знание психологии врага, причем, любого врага.

Смерть Дзержинского в 1926 году стала для него и освобождением, и вечным проклятием. Он остался один на один со своей тайной. Все документы, все ниточки он сжег сам, руками, которые не дрожали. С того момента он просто служил, как все, отмалчиваясь, исполняя приказы начальства и делая постепенно карьеру. Так он и стал майором госбезопасности. Но призрак прежнего имени и воспоминания о прежней жизни жили в нем, как застарелая болезнь. Он боялся не расстрела — его ничего не держало в этой жизни после того, как вся семья погибла в начале войны во время эвакуации, когда жена и двое его детей угодили под немецкие бомбы.

Он боялся своего разоблачения, как человека, который десятилетиями лгал той системе, которой служил. Это было бы крахом всего, во что он заставил себя поверить, выстроив свой собственный «кодекс чести». Он не был фанатиком монархии, но и большевиком стал лишь по необходимости, поскольку членство в партии помогало делать карьеру. В построение коммунизма он не верил, а верил лишь в то, что в результате всех потуг и всех жертв народа когда-нибудь на этой крови будет построено более справедливое общество, возможно, по-настоящему социалистическое. Но, ему всегда казалось, что для коммунизма, как такового, люди не приспособлены вовсе, потому что каждый тянет общественное одеяло в свою сторону, если только у него появляется такая возможность.

Коммунизм же, декларируемый пропагандой, виделся ему не более, чем утопией. Некой «морковкой», приманкой, которую советские пропагандисты сознательно вешают перед народом, чтобы народ к этой самой приманке стремился. И потому новость от Ловца о том, что СССР развалился и пришел к реставрации капитализма, не повергла майора в шок. Гораздо большее впечатление произвело знание о том, что после смерти Сталина Жуков арестует Берию, а властью завладеет Хрущев. У майора же выработалось собственное понимание справедливости и величия страны, как Красной Империи. И с этими своими принципами, которые, впрочем, не расходились с тем, куда, в сущности, вел страну Сталин, он служил системе яростно и беспощадно. Впрочем, слишком суровых сталинских чисток с серьезными «перегибами» он не одобрял. По его мнению, чистить следовало точечно, а не массово. Но, кто же его спрашивал? Хорошо еще, что сам пока не попал под этот каток…

И теперь ему неожиданно достался смартфон — удивительное, но опасное окошко в будущее, где, как он был почти уверен, его тайна давно раскрыта и описана в каких-нибудь исторических справках. Прямоугольник устройства казался ему теперь и сокровищем, и бомбой замедленного действия. Что, если Ловец, листая эту свою обширную библиотеку, помещенную внутри маленького устройства, уже нашел упоминание о нем настоящем, о его истинном имени? Это была параноидальная мысль, но паранойя составляла его профессиональную деформацию.

Он встал, подошел к ящику, в котором лежали остальные «приблуды» попаданца, которые тоже следовало зарядить от немецкого генератора. Он открыл крышку. «Что ты знаешь обо мне, Ловец?» — прошептал он, глядя в очередной раз на приборы из будущего и поражаясь совершенству их форм. Он думал в этот момент о рассекреченных архивах, которые существуют в том 2023 году. Он сам уже видел в смартфоне копии документов по чекистам, даже по его непосредственному начальнику Абакумову… Нашел ли там Ловец фамилию «Угрюмов» с пометкой «до ЧК служил агентом охранки, внедренным в рабочее движение»?

Этот страх странным образом переплетался с другим, новым чувством — головокружительной возможностью. С этими знаниями он мог не просто выживать и строить карьеру, он мог взлететь! Мог предупредить о провалах, указать на предателей, спланировать блестящие операции. Стать незаменимым для самых высших руководителей. И тогда уже никакое прошлое не сможет его достать. Он будет не тем, кого нужно проверять, а тем, кого нужно беречь, как национальное достояние.

Но, для этого нужен был результат. Нужна была победа, к которой он приложит руку с помощью этих знаний. И Ловец был ключом к первой, самой рискованной части этого плана, к первой серьезной победе. «Нет, жаль, конечно, если он погибнет, — подумал Угрюмов с ледяной отстраненностью. — Такой ценнейший сотрудник, виртуозный „музыкант“, уникальный инструмент… Но, инструменты тоже ломаются. Главное — чтобы перед этим они выполнили свою работу».

Он снова закрыл ящик, на который рукастый Гаврила Грязев уже успел навесить замок. Слушая гудение генератора, Угрюмов подумал о том, что устройство из будущего успешно заряжается электрической энергией из настоящего. Подобно тому, как и он сам пытался зарядить себя энергией чужих, страшных и, одновременно, удивительных тайн будущего. Он находился в центре паутины собственных интриг: долг перед Говоровым, которого следовало оберегать и, в то же время, использовать, шантаж Ловца через Денисова, риск с планируемой операцией и сокрытием уникальных устройств от системы, страх разоблачения и жажда величия. И он понимал, что стоит сделать одно неверное движение и в этой паутине можно запутаться навсегда.

Выключив генератор и забрав с собой смартфон, Угрюмов вышел и запер на ключ железную дверь. Опечатав ее своим оттиском на пластилиновой печати, он приказал внутреннему караулу охранять помещение круглосуточно. Потом, вернувшись в кабинет, он подошел к окну и отдернул плотную ткань. На улице уже стемнело. Где-то там в темноте шел обратно Ловец — его главная ставка и его уникальный инструмент в опасной игре.

Когда Ловец вернулся, Угрюмов слушал его, почти не перебивая, его лицо выглядело мрачным. Он уже прочитал про сухие цифры потерь, про ошибки планирования, про преступную халатность со снабжением — все это било по его чекистской натуре, привыкшей к порядку, пусть и жестокому. Его угнетала ситуация поражения и дальнейшего разгрома, складывающаяся возле Вязьмы. Наконец он оторвал взгляд от экрана смартфона, который успешно подзарядил от генератора, пока Ловец ходил в госпиталь к Чодо. Внимательно взглянув на составленный на бумаге план, майор произнес:

— Но, собирать отдельных десантников — это уже точечная работа. И на это нужно слишком много времени. К тому же, они измотаны, несут потери от обморожений и голода, а запасных продуктов, боеприпасов и медикаментов там нет. Следовательно, боеспособность они утратили. И на них уже не приходится рассчитывать, как на силу. Мне тоже кое-что известно об этом десанте. Как главному контрразведчику Западного фронта, мне много чего докладывают. Даже о том, что напрямую меня, вроде бы, не касается. Например, мне хорошо известно, что снабжение при высадке десанта рассчитывалось на три дня, а тяжелое вооружение у десанта отсутствовало, потому что предполагалось, что за три дня десантники способны отбить тяжелое вооружение у неприятеля и занять аэродромы для дальнейшего десантирования уже посадочным способом. Но вот беда: ни один из немецких аэродромов занять они не смогли, да и орудий у немцев захватили всего несколько. Получается, что целый корпус десантников бросили на убой без связи, без четких задач, без организации снабжения. И все потому, что Жуков считает: «Выбросили десант в мерзлый лес — и пусть воюют десантники, как хотят, лишь бы отвлекали силы врагов. Разве не для этого их готовили столько времени?» А что парашютисты там, в лесах, замерзают и гибнут без связи, без снабжения, и, получается, без всякого толку, так об этом Жуков не подумал!

Ловец кивнул и сказал:

— Да, после войны маршал Николай Николаевич Воронов, который сейчас генерал-полковник и главком артиллерии, напишет в своих мемуарах: «Мы, пионеры воздушного десанта, не имели разумных планов его использования». Это и есть сейчас диагноз происходящего. И потому наш план, Петр Николаевич, должен стать настоящей, а не бумажной помощью для десантников.