Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 4

Штаб 5-й армии, передислоцированный при отступлении, недавно снова вернулся в Можайск. Он располагался в чудом уцелевшем во время боев двухэтажном здании. В просторном, но холодном кабинете пахло дымом, кожей, прелым деревом и плесенью. Командарм-5, генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров, стоял у стола, заваленного картами, и вчитывался в свежую шифровку. Его лицо, серьезное и мужественное, с прищуром внимательных глаз и с седеющей щеткой усов, выдавало не столько усталость, сколько глубочайшую нервную концентрацию. Он еще раз пробегал глазами донесение своей армейской разведки о событиях на высоте 87,4 у деревни Иваники.

«…Сбит немецкий пикировщик „Ju-87“ точной стрельбой из самозарядной винтовки „СВТ-40“ капитаном ОСНАЗа с позывным „Ловец“… Силами указанного капитана ликвидирован передовой наблюдательный пункт вражеских артиллерийских наблюдателей-корректировщиков, в результате чего противник был лишен возможности управления артиллерийским огнем на данном участке…»

Говоров отложил листок. Он знал, что на войне чудес не бывает. И очень редко кому выпадает столь невероятное везение, как этому капитану. Что это? Фанатичная храбрость или высочайший профессионализм? Но, этот «капитан Ловец», судя по всему, обладал сразу всеми тремя качествами: и удачей, и храбростью, и профессионализмом. Его действия были не просто дерзкими — они были тактически безупречны. Убрать «глаза» вражеской артиллерии — это на порядок повышало шансы красноармейцев удержаться на высоте, которая вклинилась в первую линию обороны немцев именно из-за грамотных, хотя и очень рискованных действий все того же капитана…

Вот только, масштаб сил и средств, выделенных для удержания этой самой высоты, далеко не самой важной на участке фронта, за который несла ответственность 5-я армия, вызывал вопросы: батарея «Катюш», артиллерийская поддержка целого артдивизиона, батальон танков и даже эскадрилья штурмовиков «Ил-2». Все эти ресурсы выдернули с других участков, где тоже приходилось противостоять немцам с не меньшим напряжением сил. Особенно сейчас, когда оперативная обстановка вокруг Ржевского выступа, от Вязьмы до Ржева, складывалась столь сложно… Но, Говоров все-таки изыскал резервы. Решение было принято под давлением старого друга и долга перед ним…

В дверь тихо постучали. Вошел заместитель, исполняющий обязанности адъютанта, которых официально не было в Красной Армии. Хотя фактически они имелись у каждого военачальника, скрываясь под названиями помощник, заместитель или порученец…

— Товарищ генерал-лейтенант, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, — доложил бравый старший лейтенант.

Говоров кивнул, не отрываясь от чтения последних донесений, проговорил:

— Впусти его, Горелов.

Петр Угрюмов вошел, сняв папаху. Его полушубок был в инее. А лицо пылало от мороза снаружи, отчего старый шрам от удара саблей еще больше выделялся уродливой белой полосой через всю левую щеку от виска к подбородку. Но в глазах у майора ГБ горела та же деятельная энергия, что и у Говорова. То был решительный взгляд инициативного человека, привыкшего, если надо, решать проблемы в обход прямых указаний сверху.

— День добрый, Леня! — просто приветствовал генерала Угрюмов, без лишних церемоний опускаясь на стул в углу возле печки.

Но, Говорова такая фамильярность не смутила, он ответил тем же тоном:

— И тебе добра, Петя! Вот, читаю доклады. Этот твой капитан ОСНАЗа — либо гений, либо сумасшедший.

— Он — мой лучший инструмент, — с гордостью произнес Угрюмов.

Говоров медленно поднял глаза от бумаг, разложенных на столе, и проговорил:

— Ты просил резервы. Я их дал. Наскреб последние. Нарушил все мыслимые нормы снабжения для этого клочка земли, для безымянной высоты, которая на оперативной карте лишь одна из многих точек напряжения. Объясни мне, Петр, почему? Не потому же, что он сбил немецкий самолет? На войне сбитые самолеты падают каждый день…

Угрюмов объяснил:

— Этот капитан — бесценный специалист, словно виртуозный музыкант, маэстро, каких единицы на свете. То, что он умеет… Этого не может никто другой. У него особенный талант. И он один истребляет немцев с эффективностью целого подразделения. Так что спасибо, что поддержал и его, и меня.

— Для этого я нарушил все инструкции… — сверкнул глазами Говоров.

Тишина в кабинете командарма стала густой. За промороженным окном хрустел снег под ногами часовых. Угрюмов смотрел на генерала, и в его беспощадном взгляде сквозила отнюдь не просьба, а очередное напоминание.

— Помнишь тридцать седьмой, Леня? — тихо спросил Угрюмов. — Кабинет на Лубянке, допросы о твоей службе в Комуче и у Колчака. О твоем брате, служившем у Врангеля. О «вредительстве» на курсах «Выстрел». Показания, которые у тебя выбили… Те бумаги… они могли привести тебя к расстрельной стенке. Ты знаешь… Но… они не дошли до людей наверху. Дело рассыпалось, и заседание «тройки» в отношении тебя так и не состоялось.

Говоров не дрогнул. Только пальцы, державшие карандаш, слегка побелели, когда он тихо пробормотал:

— Помню. Но такое лучше не вспоминать…

— Тогда я был следователем с доступом к твоему делу. Увидев твою фамилию, я вспомнил о тех днях, когда мы вместе бились плечом к плечу на фронтах Гражданской, когда ты уже перешел к красным… Потому я потерял материалы против тебя… Случайно уронил в печку. Официально — бумаги, не имеющие отношения к делу, были уничтожены за ненадобностью…

— И ты хочешь сказать, что это не было «случайно»? — перебил Говоров.

— Я хочу сказать, что мы с тобой, Леонид, знаем не только фасад системы, — голос Угрюмова стал жестким, как сталь. — Мы знаем и ее изнанку. Знаем, как она пожирает своих. Ты выжил и стал генералом. Я выжил и стал майором ГБ. Но долги в нашей системе — вещь конкретная. Я тогда заплатил за тебя риском для собственной карьеры и головы. Теперь прошу отплатить тем же. Содействием.

Говоров отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза Угрюмову и сказал:

— Ты просишь не за себя, Петя. Ты просишь за этого капитана. Почему он так тебе дорог? Он что, твой родственник?

Угрюмов встал, подошел к карте, ткнул пальцем в точку высоты 87.4.

— Потому что вот здесь он меняет правила игры. Немцы воюют своим четким порядком. Мы — пытаемся давить массой. А этот капитан воюет умом. Точечными ударами по нервным узлам. Он не просто боец ОСНАЗа, беспощадный диверсант и меткий снайпер. Он… практический тактик. Он видит поле боя иначе. И он приносит результат там, где все наши лобовые атаки гробят тысячи жизней и не дают ничего. Я не знаю, откуда у него этот талант, но я чувствую, что если дать ему рычаг, он перевернет если не весь Ржевский выступ, то хотя бы тот самый его кусок, где твоя армия не смогла пробиться, застряв в этой самой «Долине смерти» перед Васильковским узлом обороны немцев. И этот талантливый боец сбережет сотни, может, тысячи наших ребят. Разве этого мало?

Говоров молчал. Он смотрел на карту, на синие отметины немецких оборонительных рубежей, на красные клинья своих бесплодных атак, упирающихся в эти рубежи и исчезающих, рассыпающихся в мерзлых полях под немецкими пулеметами трупами тысяч красноармейцев. Он думал не только о тактике. Он думал о своем прошлом. О том, как в 1918 году, выпускник Константиновского артиллерийского училища, он оказался по ту сторону фронта… Не по идейным соображениям — просто мобилизовали так на той территории, где он находился. Служил в Комуче и у Колчака честно, дрался храбро, как и полагается бойцу…

Потом перед ним встал трудный выбор, закончившийся переходом к красным. После этого долгие годы он ходил под подозрением с ярлыком «военспеца». Ему надоела вечная необходимость доказывать свою преданность системе, сложившейся в стране, ценой втрое больших усилий, чем у других… Но, он выстоял и доказал лояльность новой власти, став одним из лучших артиллеристов РККА. И ему поручили командовать армией в битве под Москвой на важном направлении…

Он понимал Угрюмова лучше, чем тот мог предположить. Оба они были людьми с «пятном» в биографии, вынужденными существовать в системе, которая в любой момент могла это пятно вспомнить и уничтожить их. Их связывала даже не старая дружба, а нечто большее, взаимное признание этой хрупкости, общее знание компромата друг на друга и правил невысказанной игры.

— Твой капитан, — наконец сказал Говоров, — получил свои резервы не по уставу. По личной моей просьбе их выделили командиры дивизий и полков, которые мне должны кое-какими услугами. Это порочная паутина, Петя. Она держится, пока ее не тронешь. Если твой «инструмент» даст сбой, если эти танки сгорят без толку, если батарея будет разбита, не успев сделать выстрелов… эта хрупкая вязь может порваться. И нас обоих ею же и задушат…

— Он не даст сбоя, — уверенно, почти фанатично, сказал Угрюмов. — Я ему этого не позволю. А ты тоже получишь результат. С моей и его помощью добьешься реальной победы над немцами не в докладе или на карте, а на самом деле. И эта победа будет для всех твоей личной заслугой, а не очередной бессмысленной мясной атакой по приказу сверху. Потому тебе мой уникальный капитан нужен сейчас не меньше, чем мне, если хочешь, чтобы впредь в Ставке вспоминали не твое прошлое, а твои боевые успехи.

В этом была страшная правда. Говоров, «бывший белый», нуждался в чистых, неоспоримых успехах больше, чем любой другой советский командир подобного ранга. А уж провал допустить он не мог ни в коем случае! Потому он осторожничал, равномерно распределяя по фронту силы и средства своей пятой армии, отдавая предпочтения позиционному противостоянию, а не собирая срочно все в кулак для прорыва, хотя и знал, в какое отчаянное положение попала соседняя по фронту 33-я армия под Вязьмой, и какая опасность нависла над 29-й армией Калининского фронта, двинувшейся ей навстречу под Ржевом. Теперь же Угрюмов предлагал ему развить успех, провести не громкую операцию, но аккуратную, точечную работу, которая, однако, могла стать козырем, если с помощью этого незнакомого талантливого капитана из ОСНАЗа удастся проредить оборону немцев у высоты 87,4…

Генерал подошел к окну, глядя на заснеженную улицу, и голос его прозвучал резко:

— Хорошо, Петя. Я разработаю операцию для прорыва. Резервы у твоей высоты будут накапливаться. А мой доверенный делегат связи от штаба армии будет координировать их развертывание и взаимодействовать с этим твоим Ловцом на передовой. Но, Петр, слушай внимательно. У нас всего один шанс. Я выгребу ради твоего замысла и твоего человека все, что смогу. Но и ты пойми, что ради одного человека, каким бы он гениальным ни был, нельзя нарушать схему снабжения и распределения ресурсов всей армии. И, если результатов не добьемся… то сам понимаешь, какие будут последствия…

Угрюмов кивнул. Это был честный торг. И он проговорил:

— Договорились, Леня. Если поможешь, то твой долг буду считать оплаченным. Полностью.

— И еще одно, — Говоров обернулся от окна, и в его проницательных глазах военачальника мелькнула лукавая искорка. — Этот твой капитан… он ведь слишком какой-то рисковый для обычного красного командира. Думаю, что не совсем он обычный боец ОСНАЗа, а с каким-то своим трудным прошлым, как и мы с тобой в свое время, не так ли?

Угрюмов замер. Он не ожидал от генерала такого вывода. Но, разубеждать его не стал. Сказал просто:

— У Ловца своя война, Леня. Но воюет он на нашей стороне. И немцев он бьет метко. Гораздо лучше многих наших.

— Дай Бог, чтобы так и было, — тихо сказал Говоров. — А теперь иди, Петя. У меня через два часа доклад в штабе Западного фронта Жукову. Мне еще нужно придумать, как объяснить переброску целой батареи гаубиц и прочих сил из резерва на второстепенный участок.

Угрюмов вышел из штаба на холод и двинулся к своему броневику. Он чувствовал не облегчение, а тяжесть нового груза. Он только что поставил на кон не только свою карьеру, но и жизнь Ловца, достаточно грубо задействовав свои старые связи. Теперь успех операции, которую начнет готовить Говоров, был критически важен и для него. Все это делалось не просто для спасения какой-то там высоты. А ради серьезного оперативного успеха, который мог быть достигнут при помощи Ловца. Альянс между майором госбезопасности, снайпером из будущего и генералом с темным прошлым обретал новый смысл. И у этого альянса, построенного на страхе, долге и холодной надежде на то, что один невероятный человек сможет изменить ход событий там, где бессильны целые армии, имелись интересные перспективы. Теперь, когда Ловец показал себя во всей красе, Угрюмов поверил в его счастливую звезду еще больше.

Потому майор госбезопасности, получив рапорт о фантастической эффективности и безумном риске Ловца, сбившего самолет и уничтожившего немецких корректировщиков артогня, рванул не наверх с докладом о «чудесном агенте», а к своему старому другу-должнику. Угрюмов был в ужасе не столько от риска, сколько от мысли, что его уникальный, бесценный актив из будущего может быть бессмысленно уничтожен очередной немецкой миной или снарядом. Ему нужен был не просто приказ, а железобетонная защита для своего «музыканта». И он надеялся ее получить, разменяв старые долги. Личная связь, личное обязательство генерала Говорова перед майором Угрюмовым, который не раз прикрывал его в чистках 37-го года, оказалась сильнее любых бюрократических инструкций. Для системы это было нарушением. Для войны на истощение под Ржевом — единственным шансом на перелом ситуации.

Поздно вечером, когда стрельба совсем стихла и все, кроме часовых, уже собирались ложиться спать, в блиндаж группы Ловца прибежал Орлов. Его лицо было бледнее обычного, но в глазах горело лихорадочное, почти торжествующее возбуждение. В руке он держал бумажный листок, который тут же зачитал.

— Получена телефонограмма. Командующий 5-й армией, — голос Орлова дрогнул на этих словах, — генерал-лейтенант Говоров приказал: «Участок высоты 87,4 и прилегающие позиции у деревни Иваники переходят в оперативное подчинение 144-й стрелковой дивизии с задачей активной обороны и развития тактических успехов. В поддержку направляется: одна батарея 122-мм гаубиц, рота зенитчиков, пулеметная рота, рота танков Т-34 из резерва армии. Координация артиллерийского огня и применения штурмовой авиации обеспечивается через вновь назначенного делегата связи от штаба армии старшего лейтенанта Горелова. Подпись: командарм-5 Говоров».

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая лишь треском печки. Смирнов, уже лежавший на нарах, медленно поднял взгляд на Орлова.

— Говоров? Сам Леонид Александрович? — проговорил он с недоверием. — И он… нам танки выделил? За что? За эту высотку?

— За результаты, товарищ старший сержант, — с казенной важностью ответил Орлов, осторожно складывая бумажку в свою полевую сумку-планшет. — Высшее командование оценило стойкость обороны и эффективность действий специальной группы капитана Ловца по дезорганизации системы управления противника. Решено закрепить успех.

Он не сказал главного — как лихорадочно он, едва оправившись от контузии, добирался сегодня до штаба батальона в деревне Иваники и там, под немецким артобстрелом, угрожая всеми карами от НКВД, выбивал срочную связь с Угрюмовым, подгоняя связистов, чтобы срочно налаживали связь. Как майор ГБ, выслушав сбивчивый доклад об успешном рейде Ловца, сначала разразился тирадой о «недопустимом, запредельном рисковом авантюризме, грозящем сорвать всю операцию», а потом, после долгой паузы, коротко бросил: «Жди указаний. Молчи в тряпочку». И вот — указания! Не просто «молодец», а армейские резервы, танки, прямая связь со штабом армии! Это была не просто телефонограмма от командарма. Это была беспрецедентная для такого крошечного участка фронта поддержка. И Орлов понимал, что это означало только одно — ставки в игре, которую вел Угрюмов, резко возросли.