Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 7

Этот кирпичный подвал в Можайске, который им предоставили, был сырым, но достаточно прогретым печкой-буржуйкой. Здесь витало в воздухе ощущение безопасности, подзабытое уже фронтовиками. После грохота передовой вокруг стояла почти оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров внутри печурки и негромким сопением Чодо Боягирова, спящего внизу на нарах. Его раненная левая нога была туго перебинтована над коленкой, и таежный охотник, наконец, мог спокойно поспать, не вздрагивая от каждого взрыва мины или снаряда.

В центре подвального помещения поставили тот самый трофейный снарядный ящик Ловца. Заносили осторожно, но потом Смирнов, как старший в группе по званию после командира, все-таки открыл крышку, чтобы убедиться еще раз в сохранности. Приборы, такие уже знакомые, но по-прежнему невероятные, аккуратно лежали внутри, обложенные обрывками ватников. И вся группа «Ночной глаз», как их официально назвали в системе, столпилась вокруг, разглядывая в очередной раз «диковинки», которые их командир почему-то называл «приблудами».

Николай Денисов разглядывал все эти необычные приспособления с благоговейным страхом и жгучим любопытством. Он вспомнил, как впервые увидел, что товарищ капитан ОСНАЗа смотрел в этот странный крупный прицел и видел немцев в полной темноте. Николай понимал, что это оборудование сверхсекретное, из специальных институтов, куда обычным людям хода нет. Но сейчас, после эвакуации с передовой, после того, как майор Угрюмов забрал с собой капитана, а им приказали охранять этот ящик, его одолевали сомнения.

«Зачем нам все это оставили, — думал он. — Разве такие секретные штуки не должны быть под большим замком? Но, с другой стороны, и сам капитан… Он ведь не просто какой-то командир. Он из ОСНАЗа… И он необычный человек. Всегда выглядит уверенно, как будто знает все наперед. И смотрит на меня иногда так странно, по-отечески, будто я ему родной. Похоже, руководители ему очень доверяют».

Младший сержант Павел Ветров, недоучившийся студент политеха, бросивший учебу после второго курса и призванный в войска НКВД в конце первого военного лета, рассматривал приборы с совершенно иной точки зрения. Его тонкие пальцы не трогали устройства, но внимательные глаза жадно впитывали каждую деталь. Он видел даже не «чудеса секретной техники», а инженерные решения, опережающие время на десятилетия. И еще эти надписи на английском… Ловец, правда, обмолвился, что эта уникальная спецтехника поступила по ленд-лизу. Но, Ветров в это не верил. Американцы тоже не могли сделать подобное. По крайней мере, обычные американцы.

Даже сам дизайн приборов, их миниатюрные кнопки, непонятные материалы, которых не знала советская промышленность: все слишком отличалось от привычного. «Энергоемкость потрясающая, — размышлял он. — Интересно, из чего же сделаны миниатюрные аккумуляторы такой емкости? Одно это уже настоящий прорыв в научно-техническом прогрессе! А такой ночной прицел и вовсе вещь невозможная на нынешнем уровне развития техники!»

Ветров верил в науку и доверял логике. И эти приборы были для него осязаемым доказательством того, что где-то, — пусть даже у союзников, — существует закрытое и чрезвычайно засекреченное КБ, которое технологически превосходит все, что имеется у врагов. Следовательно, есть надежда на победу!

Владимир Смирнов, оперативник НКВД еще до войны, смотрел на ящик с привычной для чекиста холодной аналитичностью. Для него эти вещи были, в первую очередь, компрометирующим материалом и источником невероятной опасности.

«Непонятно, почему использован английский язык в маркировке изделий? И нет ни серийных номеров, ни дат производства. Только написано везде, что в Америке сделано. Материалы корпусов — не алюминий, не сталь, что-то полимерное, легкое и прочное, — отмечал он про себя. — Явно не из Германии. Но и на американские изделия тоже не похоже. Возможно, это никакой не ленд-лиз, а какая-то маскировка под ленд-лиз. Но, с какой целью так замаскировали? Непонятно. Это чертовски секретная разработка, о которой даже мы в НКВД не в курсе… А сам этот капитан — еще та загадка. Знает приемы, которых нет в наших руководствах по рукопашному бою. Причем, всегда действует с убийственной эффективностью и почти бесшумно. Хоть стреляет, хоть ножом бьет… Ни одного лишнего движения. Ну нету у нас такой подготовки в ОСНАЗе! Черт его знает, кто этот Ловец на самом деле? Даже Угрюмов, хоть и пытается крутить им, но и сам его побаивается. Это чувствуется. А эти штуковины… Их нужно было опечатать сразу, как только попали в наши руки. Хранение такого на передовой — огромный риск. Использование там — риск еще больший. Вдруг попадут к немцам? Так что правильно сделали, что сюда их привезли!»

Смирнов одобрял решение майора забрать артефакты с передовой. Его беспокоило другое: что Угрюмов слишком увлекся этой своей игрой с непонятным капитаном ОСНАЗа, явившемся словно из ниоткуда. Это пахло самодеятельностью внутри системы и могло кончиться плохо для всех, кто находился рядом с Ловцом.

Бывший таежник Чодо Боягиров только делал вид, что спит. Он создавал впечатление, что беззаботно посапывает, а сам с нар наблюдал за товарищами по группе сквозь прищуренные глаза. Для таежного охотника из Якутии приборы Ловца не были ни чудом, ни угрозой. Они казались ему… лишними. Как тот начальственный автомобиль в тайге: красивый, но почти бесполезный, готовый застрять в первой же грязи.

«Ловец силен не железками, — думал Чодо, вспоминая, как капитан бесшумно двигался, как сливался с местностью, как точно вычислял ветер и дистанцию. — Он силен духом и умом. А все эти штуки, — „приблуды“, как он говорит, — они только делают настоящего воина слабым и изнеженным. Забываешь с ними слушать лес, чувствовать ветер, видеть след. Положишься на них — и они тебя подведут. У них батарейка сядет, как в простом электрическом фонарике, или они от воды размокнут и испортятся. А глаза и чутье — всегда с тобой!»

Его беспокоила рана в ноге, которая, хоть и была неопасной и болела не слишком сильно, но заживала не быстро. Он знал, что с такой раненой ногой, пока окончательно не заживет, в дальний рейд на лыжах не возьмут. И это его злило. Он не любил чувствовать себя обузой. Мысль, что он теперь останется где-то в тылу, грызла его. Чодо хотел скорее пойти в дело, выйти на настоящую охоту вместе с Ловцом, где он был бы полезен командиру, чтобы вовремя прикрыть ему спину.

— Все это имущество, — тихо прошептал Николай, наконец отрывая взгляд от ящика. — Оно такое необычное, словно с другой планеты.

— Как будто привезено с другой какой-то войны, Коля, — поправил Ветров. — Где техника решает все. Или почти все.

— Всегда решают ум и воля людей, а не техника, — хрипло проговорил Смирнов, закрывая крышку ящика. — А подобные инструменты только помогают людям. Они очень секретные. И майор Угрюмов правильно сделал, что забрал их с передовой. Ну и нас заодно.

— Интересно, как же теперь без них будет воевать наш капитан, если Угрюмов прикажет их сдать на склад? — спросил Ветров, и в его голосе прозвучала ирония.

— Ловец умеет выживать и без них, — сказал Чодо со своего места на нарах, заставив всех вздрогнуть, поскольку они думали, что таежник спит. — Он и дальше выживет. Только сильнее станет. Когда много железа на себе таскаешь, шумишь, как медведь в сугробе. Тише надо. Тогда и ловчее все получится.

Тут дверь открылась. На пороге стоял сам Ловец с усталым выражением лица. Он произнес:

— Рядовой Денисов, майор Угрюмов вызывает к себе. Остальным пока оставаться здесь.

Сердце Николая Денисова екнуло. Он встретился взглядом со Смирновым. Тот едва слышно шепнул: «Иди, слушай и не спорь». Ветров подал ему свою ушанку, вместо той, которую Коля в суматохе забыл в грузовике во время выгрузки. Чодо переводил взгляд с Ловца на Денисова, и в его темных глазах читалось какое-то свое собственное понимание. Николай вышел в коридор, где его уже ждал Ловец. Капитан выглядел уставшим, но собранным. В его глазах, однако, была какая-то новая, тяжелая глубина, которой раньше не замечалось.

— Идем, Коля, — просто сказал Ловец, положив руку ему на плечо. — Для тебя будет новое задание. Очень важное.

И пока эти двое шли по длинному коридору навстречу своему новому статусу, назначенному майором ГБ, — один, как бесценный управляемый инструмент, другой, как гарантия и заложник, — в подвале трое оставшихся бойцов из «Ночного глаза» молча смотрели на закрытый ящик. В этом закрытом состоянии он выглядел обычным деревянным вместилищем для снарядов к немецкой пушке. И, глядя на этот трофей, Смирнов, оставшийся за старшего в отсутствие капитана, испытывал смутное чувство, что боевой путь их группы только начинается. И, возможно, самый опасный для них бой будет не на нейтральной полосе у той безымянной высоты, от которой их только что эвакуировали в Можайск, а в глубоком тылу врага, куда им вскоре предстояло отправиться.

Беседа с Денисовым прошла гладко. Угрюмов сидел не за столом, а прохаживался из угла в угол, иногда улыбаясь, чтобы создать видимость доверительной беседы с юношей.

— Денисов, ты показал себя надежным, смекалистым бойцом, — начал майор, глядя на стоящего по стойке «смирно» Николая. — И твой командир, капитан Ловец, о тебе высокого мнения. Поэтому я тебя зачисляю в оперативный состав моего отдела. Будешь моим доверенным лицом при штабе здесь, в Можайске. Твои задачи — связь, охрана и доставка секретной документации, выполнение особых поручений.

Николай молчал, но по его напряженной позе было видно: он хотел бы остаться под командованием Ловца и уйти в опасный рейд с его группой.

— У нас тут тоже не совсем тыл, рядовой, — сурово сказал Угрюмов, словно читая его мысли. — Это — внутренний фронт. Невидимый для посторонних и, тем не менее, очень опасный. Здесь все еще после оккупации прячутся среди местных жителей шпионы, завербованные немцами. От твоей собранности и исполнительности зависит многое. Я читал твою анкету. И мне нужны такие сотрудники: настоящие энтузиасты строительства коммунизма и ворошиловские стрелки. Это ответственность выше, чем в окопе. Понял?

Ловец, стоявший чуть позади, видел, как напряглась спина деда. Он знал, что эта логика на него подействует. Долг перед страной, перед общим делом — для Николая это было важнее личных амбиций.

— Так точно, товарищ майор государственной безопасности, я понял, — глухо, но четко ответил Денисов.

— Отлично. А теперь… — Угрюмов вдруг прищурился, заметив, как Николай непроизвольно почесал голову. — Все вы прибыли с передовой. Там грязь и вши — обычное дело. Мне вшивых в штабе не надо. Рассадник тифа необходимо ликвидировать. Всей группой — марш в санобработку! Это приказ. Барак по соседству, потом баня. Я распоряжусь. Всех побреют, чистое белье выдадут и обедом накормят. Так что вперед, боец! Потом придешь сюда, и все оформим, как полагается.

— Есть, — коротко сказал Денисов, развернулся и направился к двери.

Ловец было последовал за ним, но майор остановил:

— Нет, ты, капитан, останься.

Как только Денисов ушел, Угрюмов хитро улыбнулся и предложил:

— Пошли со мной в баню. Пойдем с дороги-то сходим в командирскую парную, да и пообедаем там.

Командирская баня оказалась не в отдельном специальном сооружении, а в приспособленном подвале соседнего полуразрушенного дома. Маскировка была идеальной: снаружи виднелись только руины, а внутри было тепло и даже уютно, сквозь подвальные окошки с вставленными уже стеклами, закрашенными белым, падало внутрь достаточно дневного света. Печь-каменка раскалилась добела, на деревянных полках лежали березовые веники, пахло дымом и свежим деревом. В предбаннике, аккуратно оббитом свежими осиновыми дощечками, на столе ординарец уже расставлял еду. Ловец заметил миски с дымящейся картошкой в мундире, селедку, лук, каравай хлеба и даже бутылку водки, — роскошь по меркам голодной военной поры февраля 1942 года.

Скинув верхнюю одежду, Угрюмов начал раздеваться первым, он снял сапоги, гимнастерку, форменные брюки-галифе и даже кальсоны, оставшись в чем мать родила и как бы приглашая Ловца сделать то же самое.

— Ну что, капитан, раздевайся, — бросил Угрюмов с улыбкой, разминая плечи. — Только смотри, вшей своих на меня не натряси.

— Да нету у меня их, не выживают на мне, наверное, — в свою очередь пошутил Ловец, разглядывая мощную фигуру майора с буграми мышц и со следами ранений.

Как оказалось, шрам на левой щеке был далеко не единственным на теле Угрюмова, другие страшные отметины тоже имелись. И явно не от холодного оружия, а от пуль. Снайпер молча разделся. Его мышцы бугрились более рельефно, а шрам был всего один, да и тот несерьезный, потому что вражеский стрелок, пробив ему натовской пулей бронежилет, задел левый бок лишь по касательной, за что поплатился жизнью — Ловец не промазал. Попаданец был значительно моложе Угрюмова, так что понимал: все у него еще впереди. А к возрасту майора шрамов вполне может стать гораздо больше, если вообще выжить удастся…

Угрюмов внимательно, опытным взглядом следователя осмотрел его, но ничего не сказал. Просто кивнул в сторону двери в парилку. Жар ударил в лицо, обжигая легкие. Они уселись на нижнюю полку. Майор плеснул воды на камни, и взрыв пара окутал их густым, обволакивающим облаком. Первые минуты прошли в молчании, пока жаркий пар выгонял из костей накопившуюся усталость и успокаивал нервы.

— Ну вот, — наконец хрипло начал Угрюмов, вытирая пот со лба, чтобы не заливался в глаза. — Теперь мы почти одинаковые с тобой. Без званий и без документов. Просто двое людей в бане. Тут можно говорить откровенно. В предбаннике мой доверенный ординарец. Он совсем глухой после контузии. Так что никто не услышит. Можешь называть меня здесь просто Петром Николаевичем, а я тебя буду называть Колей. Ведь ты же тоже Николай, как твой дед. И как мой отец.

Ловец промолчал, ожидая продолжения, но внутри у него все кипело, когда этот человек лишний раз упоминал про его родство с Денисовым. Попаданец непроизвольно сжал кулаки. И, видимо, майор почувствовал его состояние, когда продолжил говорить.

— Я тебя понимаю, Коля, — неожиданно мягко сказал Угрюмов. — Понимаю твою злость. Ты думаешь, что я негодяй, который взял в заложники твоего родного деда. Но посмотри на это с моей стороны. У меня случайно появился среди подчиненных ты, единственный человек, который обладает знанием, что будет завтра, послезавтра, через месяц и даже через многие годы! А знание — это сила! И моя задача — направить эту силу, этот… твой дар знать будущее… на пользу Родине. Но как я могу быть уверен, что ты не примешь вдруг решение «исправить» историю по-своему? Сбежать куда-нибудь? Не к немцам. На этот счет я спокоен. К ним ты не сбежишь, потому что ненавидишь их. А просто, например, внезапно захочешь исчезнуть, затеряться для того, чтобы, допустим, просто жить своей жизнью и ни от кого не зависеть? Или, того хуже, решишь, что какие-то жертвы из нашего времени, — это необходимая плата за твое «правильное» будущее? Ведь ты же можешь наломать таких дров…

— Я уже говорил, я здесь, чтобы спасать своих, а не губить, — перебил Ловец, и его голос в густом паре звучал приглушенно.

— Это хорошие слова. Но, — это лишь слова. А гарантии — это гарантии. Твой дед — не заложник. Он — мост между тобой и мной, между твоим и нашим временем, если хочешь. Я уже из твоих слов понял, что там, в том 2023 году, никто не ставит всерьез перед собой идеологические лозунги, вроде построения коммунизма, всеобщего равенства или чего-то подобного. У вас там все слишком прагматично устроено. И я просто поступил по-вашему. Пока твой дед под моей опекой, у тебя есть кровная заинтересованность в успехе общего дела. Ты же не бросишь его здесь одного на произвол. Ты вернешься. А раз вернешься — значит, сделаешь все, чтобы задание было выполнено, чтобы перед дедом и передо мной было тебе не стыдно. Согласись, это же логично?

— Это очень цинично, — поправил Ловец.

— Вся наша служба в НКВД — циничное дело, тут уж ничего не попишешь, — парировал Угрюмов, зачерпнув ковшом воды из кадки и окатив себя с головы до ног. — Но я вовсе не собираюсь мучить Денисова или шантажировать тебя его жизнью. Напротив, я хочу, чтобы все это пошло ему на пользу. Ты же сам говорил о том, что нужно сохранять тех людей, которые потом смогут изменить что-то к лучшему. Так вот, пока ты будешь в рейде по немецким тылам, я сделаю из парня человека. Да не простого. У него хорошие способности, он грамотный и преданный. Я оформлю его перевод в особый отдел, пошлю на специальные курсы. Он будет учиться, расти. А там, глядишь, и дальше пойдет. Жена его, Светлана, твоя бабушка, в госпитале работает. Могу перевести ее поближе, в Можайск. Сына их маленького, твоего отца, определю в ясли при ней. Будет у них семейное счастье, несмотря на войну. Ты же этого хочешь для своей родни, не так ли?