Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 20

Помещение отдела контрразведки, возглавляемого фон Браухвицем, походило на скрипторий монастыря инквизиции. Вместо молитвенных книг — стопки солдатских писем, аккуратно вскрытых, прочитанных, снабженных пометками цензоров. Воздух был густ от запаха бумаги, табака и чернил. Здесь, в тишине, вдали от грохота фронта, велась своя невидимая война. И умонастроения солдат вермахта играли в ней не последнюю роль.

Майор Густав фон Браухвиц, человек с лицом утомленного архивариуса, недавно назначенный распоряжением из Берлина руководить противодиверсионной работой по всему Ржевско-Вяземскому выступу, редко снимал очки и поднимал глаза от стола. В последние дни ему приходилось анализировать тысячи строчек из солдатских и офицерских писем. Он видел в этих письмах, перехваченных и вскрытых его подчиненными, даже не столько утечки штабных секретов, сколько трещины в морали, ростки пораженчества, признаки паники. И в последние дни все эти негативные тенденции только нарастали.

Из письма рядового Ганса Фогеля, 213-й охранный батальон, матери в Бремен:

«…не переживай за меня, мама. Здесь тихий участок. Только вот лес какой-то необычный… Он кажется живым. Наш патруль пропал. Говорят, их нашел снайпер-невидимка. Ребята шепчутся, что у русских есть человек-сова, который видит в полной темноте и никогда не промахивается. Это, конечно, сказки, но выходить за проволоку теперь никто не любит…»

Из письма ефрейтора Фрица Шнитке, 211-й охранный батальон, жене в Кельн:

«…эти проклятые промерзшие леса! И этот вечный пронизывающий до костей холод. Мы думали, после оттеснения русских от Вязьмы здесь будет тихо. Но нет! С неба, как дьяволы, посыпались парашютисты. Не солдаты даже, а какие-то призраки. Наш патруль не вернулся. Нашли всех только вчера. Один выжил и рассказал. Остальные убиты тихо, почти без звука. Пули — в грудь, в голову или в шею. Фельдфебель говорит, это работа снайпера. Но как он видел в темноте, в метель? Говорят, у этих русских варваров до сих пор в ходу колдовство. Мы теперь боимся выходить за периметр. Каждая тень в лесу кажется чертовски опасной. Это не война, это охота, а мы — дичь. Так что не удивляйся, милая Гретхен, если меня убьют…»

Из письма унтер-офицера Вилли Шмидта, 215-й пехотный батальон, брату, фермеру в Баварии:

«…представь, что к тебе в хлев повадился не волк, а хорек. Мелкий, юркий. Не задирает корову, а режет гусей одного за другим, и следов не оставляет. Вот так и тут. Гарнизоны режут по ночам. Это не партизаны и не русские парашютисты. Это какие-то другие диверсанты. И кто-то ими очень грамотно командует. Совсем не похоже на действия красных недочеловеков. Просто головоломка какая-то. Кто бы это мог быть?..»

Из письма фельдфебеля Отто Шнайдера, командира взвода полевой жандармерии, своему отцу в Мюнхен:

«… в последнее время ситуация вызывает лишь раздражение! Наши тыловые дороги, которые еще вчера были безопасны, теперь словно передовая. Пропал обоз с боеприпасами для 5-й танковой дивизии. Охрану убили профессионально, без шума. Затем — нападение на гарнизон. Целый взвод СС, специалистов антипартизанских действий, уничтожен за полчаса. Ни один не успел даже к рации добраться. Это не разрозненные русские десантники. Они, конечно, яростные вояки, но довольно бездарные в планировании операций. А теперь кто-то организовал их, дал им четкие указания, как действовать эффективно. Мое начальство требует докладов, а я что могу доложить? Следы на снегу, которые уводят в глухие леса, и трупы наших солдат. Могу только сказать совершенно точно: у этих диверсантов есть лыжи, пулеметы и даже минометы. Они действуют как волчья стая: нападают из засады и растворяются в лесу. Мы теряем контроль над районом…»

Из письма лейтенанта Эриха Мюллера, командира пехотной роты, 246-я пехотная дивизия, брату в Нюрнберг:

«…абсурд! Меня и мою роту, которая нужна на передовой, бросили на зачистку леса! Командование паниковало из-за заблудившихся в лесах русских парашютистов. Меня уверили, что там их совсем немного. Но, когда мы вошли в тот квадрат, там оказались не просто кучки дезориентированных десантников. Они наладили разведку и координацию. Они знают о наших передвижениях. Мои передовые дозоры постоянно натыкаются на ловушки и мины-растяжки. Снайперским огнем они выбили двух моих лучших унтер-офицеров, когда те пытались отбить брошенную позицию. Они бьют и отступают, заманивая нас вглубь леса, где любая техника застревает в глубоком снегу и глохнет от мороза. У меня складывалось неприятное ощущение, что это не мы их преследуем, а они ведут нашу роту туда, куда им нужно. Я докладывал об этом, но мне приказали „выполнять задачу и не выдумывать“. В результате мы понесли очень большие потери. И пришлось отступать, бросив артиллерию. Может, теперь наверху кто-нибудь поймет, что мы имеем дело не с одиночными диверсиями, а с настоящей хладнокровной войной в тылу…»

Из письма лейтенанта Вальтера Гарбера, штаб операции «Schneeräuber» («Снегочистка»), отцу в Берлин:

«…меня бесит эта бессмысленная возня. Вместо того чтобы бить русских на фронте, мы играем в жмурки с призраками в лесу. Командование твердит о „разрозненных группах“ русских парашютистов, которых нужно быстро уничтожить силами двух батальонов, но я тебе скажу: они действуют как один механизм. У них есть тот, кто направляет их, зная про наши слабые места. Ходят слухи, что объявился какой-то русский снайпер, который видит в темноте не хуже кошки. Наши солдаты уже сочиняют байки, что он не человек, а оборотень или даже вампир. Бред, конечно. Но все сходятся во мнении, что этот стрелок видит нас, а мы его — нет…»

Майор фон Браухвиц отложил подборку писем, снял очки и устало провел рукой по переносице. Это было хуже, чем прямое упоминание расположения частей. Это был какой-то новый миф, рожденный в солдатской среде, обрастающий деталями, передаваемый шепотом в окопах и на постах. И распространение этого мифа о непобедимом русском снайпере было опаснее любого диверсанта, потому что подтачивало боевой дух солдат и их дисциплину, способствуя пораженческим настроениям.

Фон Браухвиц взял очки и тщательно протер их платком. Его ум, отточенный в борьбе с польским и чешским подпольем перед отправкой на Восточный фронт, работал холодно и методично. Он отложил пачку писем и просмотрел донесения.

Обер-лейтенант Вернер Клаус, офицер оперативного отдела, докладывал:

«Ситуация в тыловом районе в основании выступа из раздражающей превращается в угрожающую. Партизанская активность, и без того очень значительная после прорыва к Вязьме русской 33-й армии, усиленной кавалерийским корпусом, в последние дни существенно возросла. Разрозненные группы советских десантников быстро консолидируются. Больше всего тревожит появление у них четкого управления. Наша служба радиоперехвата фиксирует их радиопереговоры на наших же частотах, что говорит о наличии у них трофейных раций и грамотных связистов. Мы теряем ключевые опорные пункты на тыловых коммуникациях один за другим. Наши небольшие гарнизоны, расположенные там, уничтожаются с такой скоростью и эффективностью, что это указывает на грамотные и тщательно продуманные действия противника. В сводках из тыла все чаще мелькает неофициальное прозвище командира вражеских парашютистов „Der Jäger“ — „Охотник“ или „Ловец“. Ему приписывают невероятную меткость, знание местности и способность видеть в темноте…»

Майор Оскар Рейнгард, командир сводной группы, назначенный руководить операцией «Schneeräuber» («Снегочистка») жаловался:

«Мне дали два батальона, легкую артиллерию и приказ очистить район. И что я имею? Мои разведгруппы вынуждены перемещаться по мерзлому лесу в глубоком снегу, натыкаясь на ложные следы, ведущие к заминированным полянам. Основная группировка противника, которую мы оценили в 200–300 человек, будто испарилась. Они нападают малыми мобильными группами лыжников. И, надо признать, действуют весьма эффективно. Получается, что вместо того, чтобы навязать им генеральное сражение, я теряю людей поштучно: противник грамотно использует снайперов, мины, внезапные налеты на обозы. Русские лыжники бьют по слабым местам и исчезают в ночи. Я считаю, что противник действует под руководством опытного профессионального диверсанта, отлично обученного зимней войне. Требую от вас прислать мне не обычных пехотинцев, от которых мало толка в глубоком снегу, а специально подготовленных лыжников. Для успешного проведения операции мне необходимо больше ресурсов и проведение более частой и более точной авиаразведки. И не отвечайте мне, что все резервы сейчас — под Ржевом и под Вязьмой, потому что в это время русские парашютисты, объединившиеся в целый диверсионный батальон, режут наши артерии снабжения. Примите меры немедленно, иначе получается, что мы не уничтожаем русских диверсантов, а сами становимся их жертвами, играя с ними в поддавки, потому что пока они идут на шаг впереди нас…»

После этого майор фон Браухвиц перечитал папку с грифом «Geheime Kommandosache» («Секретное дело особой важности»). Название: «Jäger». Внутри — сводки из частей, перехваченные радиопереговоры, допросы немногочисленных пленных из числа десантников и партизан, которые ничего внятного сказать не смогли, кроме слухов о «каком-то капитане из НКВД, который собирает заблудившихся парашютистов». Просматривая еще раз бумаги в папке, майор все больше склонялся к мысли, что там теперь действует все тот же высокопрофессиональный снайпер-диверсант с позывным «Ловец», который был обнаружен до этого абвер-группой возле высоты 87,4. И которого там в последние дни не наблюдалось, отчего его и посчитали погибшим или тяжело раненым после регулярных артиллерийских обстрелов и бомбардировок этой высоты. Но, нет, похоже, этот «Ловец» все еще жив, здоров и переброшен на помощь русским парашютистам!

Фон Браухвицу было совершенно ясно, что советский десант, сбрасываемый последовательно с 18 января, был масштабной и амбициозной, но плохо организованной операцией. Противник не сумел создать условий для массирования сил в районе высадки. А разрозненные группы русских парашютистов должны были быть рассеяны и уничтожены достаточно быстро. Но, что-то пошло не так. Вместо уничтожения этих групп, они объединены. И теперь в тылу возникла и стремительно набирает силу организованная диверсионная группа размером с батальон. Причем, ее действия характеризуются высочайшей оперативной грамотностью, знанием системы немецкого тылового обеспечения и необъяснимо эффективной разведкой. К тому же, у этой диверсионной группы есть возможность действовать в ночных условиях. И именно это последнее обстоятельство четко указывало на того самого «Ловца». А теперь еще и всплыли подробности, что он капитан из НКВД и использует лыжи не менее профессионально, чем свою снайперскую винтовку.

Майор позвонил. В кабинет вошел его адъютант, лейтенант Шольц.

— Три момента, — тихо, но четко сказал фон Браухвиц. — Первое: запросить архивные данные отдела «Абвер-1» (разведка) по советским диверсионным школам и известным диверсантам из кадрового состава НКВД. Искать специалистов по зимним боям, лыжников и снайперов. Возможно, проявивших себя на войне с финнами. Второе: немедленно связаться с нашими агентами в партизанских отрядах. Нужна любая информация о перемещениях крупных групп лыжников, о местонахождении их баз снабжения и лазаретов. Третье. Подготовить шифрограмму в Центр, отдел «Абвер-3-Ф»: «Установлено наличие у противника в тыловом районе прибора ночного видения. Требуется применения аналогичного оборудования с нашей стороны. В связи с чем прошу прислать группу снайперов-лыжников с опытными образцами для испытания в полевых условиях против русских снайперов-диверсантов».

Как только адъютант вышел, чтобы исполнить распоряжения, майор сделал паузу в работе. Но, закурив и глядя в окно на заснеженные развалины домов Гжатска, он продолжил рассуждать: «Этот „Ловец“, разумеется, вовсе не миф, а смелый снайпер, существующий реально. Он не только меткий стрелок, но и отличный организатор, грамотно владеющий тактикой. Он быстро превратил хаотичный русский десант в эффективный инструмент воздействия на наши коммуникации. Он бьет не по нашим главным силам, а по путям снабжения. И делает это с пугающей эффективностью, недоступной обыкновенным партизанам. Похоже, он действительно имеет в своем распоряжении какое-то новое оборудование для ночного прицеливания. Скорее всего, экспериментальное, сделанное в единичном экземпляре, иначе русские уже оснастили бы подобными приспособлениями и других своих метких стрелков. К счастью для нас, пока таких сигналов не поступает. Но дело не только в новейшей технике. У этого „Ловца“ есть воля, чтобы сплотить вокруг себя отчаявшихся людей. А это еще опаснее. И пока непонятно, откуда он черпает свои точные разведывательные данные? Мы должны понять источник его информации, чтобы найти его агента в нашей структуре. Но, лучше всего устранить „Ловца“ физически…»

В мыслях немецкого контрразведчика не было ни удивления, ни отчаяния. Была лишь холодная констатация проблем, связанных с «Ловцом», которые предстояло решить. Для фон Браухвица «Ловец» перестал быть мифом еще с тех непонятных событий у высоты 87,4. Он стал реальным противником, достойным профессионального внимания. Игра против такого оппонента захватила майора и вышла на новый, более высокий и смертельно опасный уровень.

Докурив, он взял чистый бланк и начал писать докладную записку для командования.

'Информирую вас:

1. Советский воздушный десант, первоначально оцененный как неудачная операция, сумел консолидироваться из разрозненных элементов под единым руководством. Объединение разрозненных групп парашютистов противника осуществил командир, известный под позывным «Ловец» (Jäger) по недавним событиям у высоты 87,4.

2. «Ловец» является специалистом по зимней войне, помимо превосходных снайперских и диверсионных навыков, он прекрасно владеет лыжной тактикой, разрабатывая операции с неожиданными стремительными налетами и отходами. Из агентурных источников и в ходе допросов пленных установлено, что звание командира с позывным «Ловец» — капитан НКВД.

3. «Ловец» в короткий срок превратился в фигуру, демонизированную в солдатской среде наших пехотных подразделений, находящихся в указанном районе. Ему приписываются сверхъестественные способности (ночное видение, неуязвимость), что является классическим признаком роста страха и неуверенности перед грамотным и неуловимым противником.

3. Действия группы «Ловца» носят системный характер, нацелены на дезорганизацию тыловых коммуникаций и уничтожение малых гарнизонов, что ведет к параличу активности наших частей, обороняющихся на Ржевско-Вяземском выступе, и росту потерь.

Необходимо:

1. Прекратить в оперативных сводках использовать оценочные суждения о «незначительности угрозы». Несоответствие официальных данных и реального опыта солдат усугубляет недоверие.

2. Поручить особой команде отдела «Абвер-2» (диверсии и саботаж) или подготовленным частям СД выделить группу для специальной операции по нейтрализации данного командира русских. Цель — не только военная, но и пропагандистская: публичное уничтожение мифа.

3. Запросить применение экспериментальных специальных средств ночного видения в полевых условиях.

Фон Браухвиц поставил подпись. Он понимал, что борется не просто с каким-то очередным диверсантом. Теперь он боролся еще и с призраком, рожденным в коллективном сознании немецких солдат, оказавшихся в трудной ситуации в промороженном враждебном лесу с глубоким и труднопроходимым снегом. Ставя себя на их место, майор понимал, что для замерзающих пехотинцев этот «Ловец» перестал быть просто человеком, он сделался символом непознаваемой, враждебной русской зимы и страшного холодного леса. Оттого в представлении немецких солдат, измученных холодом и испуганных постоянными потерями своих боевых товарищей, эти факторы обретали собственную мистическую волю к мести.