Выжить в битве за Ржев. Том 2

Глава 24

Ловец еще раз перечитал радиограмму. Судоплатов, конечно, легендарная фигура. Талантливый разведчик и организатор диверсий в тылу врага. Он не зря возглавил Особую группу, а теперь, с января, — Четвертое управление. И этот человек, пусть формально, через голову множества промежуточных инстанций, санкционировал действия группы Ловца в тылу врага! От этого попаданец чувствовал, как тяжелая гиря неопределенности спадает с его души.

Система сказала «да». Значит, у Ловца появилась возможность легально продолжать свою деятельность, не оглядываясь на каждого командира среднего звена или политработника. Теперь его люди, как и собранные ими по лесам десантники, не рисковали оказаться врагами народа только за то, что применяют трофеи по своему усмотрению, связываются с помощью трофейных раций, не ведут журналов боевых действий и подчиняются какому-то мутному капитану, использующему прицел ночного видения с английскими надписями.

— Значит, все не зря, — пробормотал Ловец, складывая бумагу и убирая ее в свой командирский кожаный планшет.

— Да уж, — Васильев уселся на лавку и покрутил в пальцах папиросу. — С такими козырями можно и с генералами на равных говорить. Только ты, капитан, не обольщайся. Судоплатов — мужик умный. Он не за твои красивые глаза такой приказ подписал. Он прикинул: если получится у тебя все — ему плюс, а если нет — ты крайний.

— Знаю, — кивнул Ловец. — Иного и не ждал.

Он снова посмотрел на карту, разложенную на столе. Васильковский узел. Дороги, высоты, немецкие позиции, которые сам разведал, базируясь на безымянной высоте, когда ходил оттуда через линию фронта со своим прицелом, дарящим ночное зрение.

— Михаил Семенович, — сказал он, — у меня к вам предложение. Не как к командиру эскадрона, подчиненному Белову, а как к человеку, который хочет спасти Ефремова и его 33-ю армию. Не знаю почему, но мне кажется, что вы искренне в этом заинтересованы.

— У меня в штабе Ефремова служит сын. А я сам женат на родственнице генерала, — сообщил Васильев.

— Тогда все понятно, — кивнул Ловец. — Вы говорили, у вас нет точных разведданных по слабым местам немецкой обороны. У меня есть. Но я не могу их использовать в полную силу, пока моя группа — сама по себе, ваши конники — сами по себе, а десантники, которых мы по лесам собираем, вообще считаются потерянными для своих частей. Судоплатов дал добро на координацию. Значит, давайте координироваться. По-настоящему.

— Конкретнее, — Васильев прищурился.

— Мне нужна связь с генералом Беловым. Не через неделю, не через три дня, а сейчас. Я заметил, что у вас есть рация, ее антенна торчит из переметной сумки на одной из лошадей. А у меня есть информация, которая позволит вашему корпусу нанести удар там, где немцы его не ждут, и продержаться до подхода основных сил. И, — Ловец помедлил, — у меня есть люди, которые этот удар помогут подготовить в самые ближайшие дни.

Васильев долго молчал, глядя на карту. Потом произнес:

— С Беловым я свяжусь. Но учти, капитан: генерал — человек осторожный. Он не кинется в авантюру только потому, что какой-то капитан из НКВД, пусть даже с санкцией Судоплатова, наобещает ему с три короба. Ему нужны доказательства.

— Будут доказательства, — пообещал Ловец. — Через сутки. Максимум, через двое, мои люди притащат сюда штабного вражеского офицера вместе с картами и прочими документами.

Васильев смотрел на Ловца. Взгляд его изменился. Исчезла та настороженность, с которой он разговаривал час назад. Исчезло желание переподчинить, проверить, поставить на место. Осталось только то, что Ловец видел в глазах своих десантников после первого удачного боя: доверие.

Майор докурил, сунул окурок в пустую консервную банку, надел папаху, поправил ремень.

— Ну что, капитан, — сказал Васильев, поднимаясь. — Теперь мы с тобой в одной связке. Белову я доложу сегодня же. У меня, действительно, своя рация есть, не хуже твоей. Думаю, генерал заинтересуется.

— А Ефремов? — спросил Ловец.

— А Ефремову Белов сообщит, — твердо сказал Васильев. — Передадим, что помощь уже здесь. Не бумажная, а настоящая. Ты со своими лыжниками, я с конниками, а там, глядишь, и еще десантники с партизанами подтянутся. Сколько у тебя людей?

— Двести тридцать семь, — ответил Ловец. — Плюс раненых тридцать шесть, они пока в госпитале.

— Хм, так это уже почти батальон, — Васильев хмыкнул с удовлетворением. — У меня — пятьдесят семь всадников, но каждый за троих воюет. Давай к вечеру составим план. Куда бить, чем бить, когда отходить. А я за это время устрою тебе связь со своим корпусом и с Ефремовым.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

— И еще, капитан. Ты это… прости, что не поверил тебе сразу. Там, при трофеях… Война, нервы. Думал, еще один самозванец объявился. А ты, оказывается, всерьез воюешь.

— Бывает, — пробормотал Ловец.

Васильев хотел что-то еще сказать, но передумал. Кивнул и вышел из штабной избы, осторожно притворив за собой дверь, чтобы не выпускать драгоценное тепло.

Старший политрук Пантелеев не пошел сразу выполнять поручение капитана Епифанова. Вместо этого он остановился на крыльце соседней избы, присел на заснеженную ступеньку и, достав из планшета карандаш, начал быстро писать что-то в маленьком блокноте.

Рука его не дрожала. Он вообще давно отучил себя от лишних эмоций. Они выдают признаки слабости, а слабость в его положении была непозволительной роскошью. Еще с девятнадцатого года, когда ему только исполнилось семь лет, его отца, сельского кулака, забрали красные в пять утра, как саботажника продразверстки, и расстреляли во дворе, а мать вытащили за волосы из дома и потом закололи штыком в сарае, после того, как надругались над ней. С того момента он определил для себя главное правило выживания при новой власти: никакой тени в биографии быть не должно.

Он рос в детском доме. Вел себя тихо. Но, однажды ночью он поджег этот детский дом, чтобы скрыть все следы своего происхождения. Ведь вместе с деревянной постройкой сгорели и папки с личными делами воспитанников. И он не горевал, что на пожаре погибли почти все воспитанники и преподаватели. Никто тогда не понял, что поджог совершил именно он. Подумали на врагов революции.

А ему это происшествие сошло с рук. Наоборот, ему стало легче, потому что перевели в другой детский дом, в другой город. Туда отправили его одного. И там лучше кормили. Да еще и дали на новом месте фамилию Пантелеев, которой он назвался, взяв ее от другого ребенка, сгоревшего на пожаре так, что было уже и не опознать. Сообщив в канцелярии, что он сын рабочих, погибших в Гражданскую, он сразу изменил к лучшему свое положение. Дети перестали дразнить его сыном кулака, наоборот, на новом месте все жалели, как сиротинушку и погорельца. И никто никогда эти его слова не проверял, никто не заподозрил, что он вовсе не Пантелеев. Да и кто же не поверит испуганному ребенку, пережившему пожар, устроенный саботажниками?

В старших классах он прилежно учился, стал сначала пионером, потом — комсомольцем. Когда призвали в армию, сделался активистом и политинформатором. Когда вступил в партию, ему было двадцать два. Молодой, горячий, только что назначенный комсоргом полка, он был отправлен командованием на курсы при Военно-политической академии имени Ленина…

Политруком он выпустился с курсов еще перед Зимней войной. С тех пор он всегда старался быть для командования «правильным». Постоянно держался за буквы инструкций. Исполняя все пункты неукоснительно, он искренне считал, что искупает этим и свое происхождение из семьи кулаков, и то преступление с пожаром… Он никогда не позволял себе на людях усомниться в идеалах, провозглашаемых партией. Потому что ему казалось, стоило усомниться однажды — и все, что он построил за эти годы, вся его карьера, которая и была для него жизнью, рухнула бы, как карточный домик.

И вот теперь появился этот капитан Епифанов. С его странным ночным прицелом иностранного производства, с его лыжниками в балаклавах и на иностранных лыжах, с его безалаберным отношением к записям в документах, к журналам и инструкциям. Пантелеев не был дураком. Он видел, что капитан воюет умело, что люди за ним идут, что потери минимальны, а трофеи — огромны.

Но для Пантелеева эти обстоятельства значили мало. Потому что Епифанов воевал, нарушая инструкции. Потому что его методы нигде не были прописаны и официально одобрены. К тому же, капитан вел себя с ним слишком нагло. Совсем не так, как позволяли себе другие командиры вести себя по отношению к политработникам…

А еще в позах и взглядах этого Епифанова проскакивало нечто столь угрожающее, что Пантелеев его побаивался. Этот человек не вписывался в инструкции, не помещался в привычные рамки. И потому Пантелеев не знал, чего от него следует ожидать. Он терялся в догадках. А вдруг это провокация? Вдруг наверху кто-то поднял дело того сгоревшего детского дома и решил докопаться до истины, развивая расследование на предмет того, не затаился ли сын врага-кулака и малолетний поджигатель в десантных войсках, и не ожидает ли он подходящего момента, чтобы переметнуться к немцам? Вдруг его, Пантелеева, проверяют через этого капитана, присланного из НКВД?

С другой стороны, старший политрук понимал, что имейся подобные основания у командования, и с ним обошлись бы сразу очень сурово. А раз действуют опосредованно, пытаясь, возможно, через этого капитана выяснить какие-то детали, то неопровержимых доказательств против него у системы нет. И все равно, лучше бы от этого Епифанова избавиться.

Пантелеев вздохнул, думая об этой вероятности. Он писал рапорт. Подробный, честный, без утайки. Хотел упредить, описав все: и как капитан Епифанов с отрядом лыжников присоединил к себе десантников, и как они разгромили немецкие гарнизоны, и как взяли склад с трофеями, и как теперь к ним присоединились кавалеристы Белова. Он решил, что напишет, что лично наблюдал за действиями капитана и не обнаружил признаков предательства или шпионажа. Напишет, что капитан пользуется авторитетом у бойцов, воюет храбро и умело, добивается результатов. Может, тогда этот капитан из НКВД прекратит смотреть на него с таким подозрением? Или его побыстрее отправят куда-то на повышение?

Закончив писать, Пантелеев поставил подпись и заверил личным шифром. Теперь рапорт был готов, чтобы отправить его по инстанциям. Вот только, через кого же передать наверх бумагу в этой лесной глуши? Это был вопрос совсем не праздный. Но, с появлением кавалеристов, решение этой бюрократической задачи уже не казалось Пантелееву столь безнадежным, как раньше. У майора Васильева явно имелась прямая связь с командованием.

Он поднялся со ступеньки крыльца и направился к бойцам. Как только Пантелеев написал рапорт, ему самому стало легче. Теперь не нужно больше думать, как все сформулировать. К тому же, бумажная работа всегда успокаивала его, приглушая старую детскую травму психики. И он уговаривал себя, что ему нужно просто делать свою работу. А капитан все-таки в чем-то прав: людей надо подбодрить. Они устали в рейде, проголодались и замерзли.

Когда Пантелеев подошел к десантникам, объявив построение, он увидел в глазах у них не только усталость, но и тот самый искренний огонь веры в лучшее, который делает красноармейца верным продолжателем дела Ленина. И это Пантелееву нравилось, поскольку укладывалось в идеологическую схему управления массой.

— Товарищи десантники! — его голос, привычный к митингам, звучал громко, уверенно. — Товарищи бойцы! Поздравляю вас с успешным выполнением боевой задачи! Вы разгромили вражеский гарнизон, захватили богатые трофеи и не понесли потерь. Это — результат высокой организованности, дисциплины и боевого мастерства! Вы проявили себя, как верные ленинцы и строители коммунизма. Вы сегодня сражались с немцами не только ради изгнания их с родной земли, а и ради лучшего будущего для всего народа. И сегодня вы положили в фундамент победы над врагами еще один весомый камень. Командование вами гордится!

Пантелеев говорил еще несколько минут, подбирая нужные слова, наблюдая, как постепенно лица десантников становятся спокойнее, как уходит напряжение после похода и боя. Потом он распорядился насчет горячей пищи и размещения на отдых. Потом пошел пересчитывать и переписывать в формуляр по номерам трофейное оружие. Дела, дела, дела: в них он видел спасение от мрачных мыслей о своем прошлом, которые преследовали его всегда. Паранойя у Пантелеева не проходила со временем. Она лишь усиливалась.

Только вечером, когда все дела были закончены, а усталые десантники улеглись спать, и он остался один в маленькой, натопленной местными партизанами командирской баньке на краю деревни, Пантелеев позволил себе сесть на лавку, закрыть глаза и снова вспомнить лица отца и матери, младшую сестренку и младшего брата. Родители погибли, но его брат и сестра, вполне вероятно, выжили. Но, он не знал, где их теперь искать. Ведь прошло столько лет… К тому же, искать их он боялся, лишь вспоминая о них и горько вздыхая.

— Григорий Максимович, — раздался голос от двери.

Пантелеев вздрогнул, открыл глаза. На пороге стояли капитан Епифанов и майор Васильев. Оба без шапок, без шинелей и гимнастерок, вообще без одежды, а только в простынях, используемых вместо полотенец. В руках у Епифанова был немецкий термос, а Васильев держал три металлические кружки.

— Чай, — сказал кавалерист, поставив кружки на лавку и разливая горячий напиток. — Настоящий, трофейный, офицерский. С сахаром. Вы, наверное, не ужинали еще.

Пантелеев хотел отказаться, но не смог. Он взял кружку, вдыхая аромат крепкой качественной заварки. Епифанов и Васильев уселись напротив, медленно отхлебывая свой чай.

— Знаете, — сказал Васильев негромко, — я воевал в разных местах. Даже на Халхин-Голе. И понял одну вещь. На войне люди делятся не на храбрых и трусливых, не на умных и глупых, а на живых и мертвых. А еще — на тех, кто ищет виноватых, и тех, кто ищет решения.

Пантелеев молчал, глядя в кружку. Он не мог понять, к чему это клонит кавалерист. А майор перешел прямо к делу:

— Мы тут с капитаном посовещались и решили, что прорвем немецкую оборону в тылу и откроем коридор для 33-й армии.

— Именно, — кивнул Епифанов, потом добавил, глядя прямо на Пантелеева, — и тогда, надеюсь, все ваши вопросы к моим методам станут неважны. Потому что результат будет понятным и осязаемым, который вы сможете оформить по всем правилам. Так, как там у вас в политотделе положено.

— А если не получится? — тихо спросил Пантелеев.

— Если не получится, мы присоединимся к мертвым, — просто ответил Ловец. — И вам не о чем будет беспокоиться.

Пантелеев молчал долго. Секунды тянулись, а Епифанов не отводил своего колючего взгляда. Он видел, как дернулся кадык на горле политрука, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кружку.

— Вы думаете, я боюсь за свою шкуру? — наконец выдохнул Пантелеев, и в его голосе впервые за все время их знакомства прозвучало что-то живое, не казенное. — Думаете, я только и делаю, что прикрываюсь инструкциями, чтобы защитить свою задницу и сохранить свою должность?

— Я так не думаю, — спокойно ответил Ловец. — Я думаю, что вы делаете свою работу. Так, как вас научили. И я не прошу вас ее не делать. Я лишь прошу вас понять простую вещь: мы тут все в одном положении. И мы, командиры, отвечаем за личный состав. Потому, если кто-то из нас ошибется, то и другие пострадают.

Васильев хмыкнул в усы, но промолчал. Пантелеев смотрел на Ловца, и в его взгляде сквозила параноидальная настороженность.

— Вы странный человек, капитан, — проговорил он наконец. — Вы воюете не по правилам, нарушаете инструкции, пользуетесь техникой с иностранными надписями, собираете под свое начало людей, которые вам не должны подчиняться официально… Мы с вами очень разные. Потому никак и не поладим…

— Мне плевать на формальности, — жестко сказал Ловец. — Мне плевать, что там в бумажках написано. Мне важно только одно: бить врагов и побеждать. А еще, чтобы вы, когда мы пойдем на прорыв, не всадили мне пулю в спину, решив, что я слишком опасен для партии. А если вы способны делать свое комиссарское дело так, чтобы не мешать другим командирам воевать, то мы поладим. Почему бы и нет?

Пантелеев допил чай и поставил кружку на лавку.

— Я не буду… стрелять вам в спину, капитан, — сказал он глухо и сбивчиво. — Я вообще никому никогда не стрелял в спину. Я просто… пытался выжить в системе. Все эти годы. И делал это так, как умел. Может, вы правы. Может, настало время перестать бояться… Я знаю, что слишком цепляюсь за параграфы… Но, я готов согласиться не мешать вам, если вы не станете мешать мне…