7 крестражей Маши Вороновой. Часть 2

Глава 24

Я перевела взгляд с Юлань на распахнувшуюся дверь и встретилась взглядом с монахом. Традиционная жёлтая одежда и бритая голова не оставляли сомнения в том, кто он. От монаха веяло внутренним покоем, достоинством, какой-то непостижимой светлой силой, однако задорно торчащие уши как-то сводили на нет всё его величие.

— Лопоухий… — растерянно пробормотала Сой Фанг, а потом, не сдержавшись, выпалила: — Мастер У Вэй?

Монах лишь снисходительно усмехнулся.— Добродетельная ошибается. Мастер У Вэй давно завершил свой праведный путь и отправился на перерождение. Я всего лишь скромный монах, который опирается на наследие великого мастера.— Моя спутница иногда бывает несдержанной… — начала было я извиняющимся тоном, но монах только покачал головой.— Несдержанность — лишь отражение быстрых мыслей, прямого сердца и ума. К тому же кому неприятно сравнение с выдающимся мастером? Пусть даже это сравнение ограничивается лишь ушами. Могу ли я узнать, что привело добродетельных в наш скромный храм?— Мы хотели бы отдохнуть, а потом продолжить свой путь вглубь долины, — обозначил нашу цель Фу Тао, чуть подвинув меня в сторону.

Монах посторонился, открывая проход внутрь.— Что ж, храм Будды всегда открыт для тех, кому нужны пристанище, кров и покой.

Юлань постаралась незаметно дёрнуть меня за рукав.— Сестрица… Может, мы вернёмся? В этом месте мне немного не по себе.

Монах обернулся, взглянув на нее, и Юлань, словно испуганная лань, поспешила скрыться за моей спиной. Лишь единственная слезинка упала на порог там, где она только что стояла.

Я не сильно удивилась тому, что Юлань здесь неуютно. В конце концов, в её теле — часть чужой души, и даже если б это не была часть души госпожи Ма Ша, на территории буддийского храма сестрица будет ощущать дискомфорт. В конце концов, монахи специализировались на том, чтобы отправлять неупокоенные души на перерождение.

Учитывая то место, где находилась эта пагода, это наталкивало на мысль о том, что наш пока безымянный проводник имеет определённый уровень развития. Было бы неплохо понять, какой именно, а также к какому типу монахов-культиваторов относятся те, кто обитает в храме. Разумеется, не все монахи были практиками, но и редкостью это не было. На дорогах Поднебесной можно было встретить и воинов-защитников Вэйто, и путешествующих в поисках священных реликвий — Шэнцзи Сюньличжэ, а вот в пагодах и монастырях, как правило, обитали отшельники либо мудрецы-наставники.

Узкие коридоры, едва освещённые крохотными лампадками, привели нас в Зал Прибежища. Центром его была огромная статуя Будды Шакьямуни в позе «призывания земли в свидетели». И под взглядом статуи, казалось, устремлённым на меня, я ощутила собственную ничтожность для вселенной и мира. Между мной и песчинкой не было большой разницы. Для просветлённого весь мой путь против воли небес в попытке достичь бессмертия, вознесения и становления богом — лишь игра самоуверенной девчонки под присмотром старшего и высшего. Я стряхнула с себя наваждение, поняв, что ещё немного — и буду готова оставить мирское в попытках достичь истинного просветления.

Перед статуей, сначала незамеченный мною, сидел монах-аскет в серой робе, худой и измождённый, перебирая чётки в такт бормотанию семичастной молитвы. Обернувшись, я поняла, что не только на меня Будда Шакьямуни произвёл подобное впечатление, но, кажется, больше всего очистительный эффект храма сказался, как ни странно, на Юлань. Она не отрываясь смотрела на статую, и по её щекам текли крупные слезы. Мне даже стало интересно, что же именно её так впечатлило.

Монах, читающий молитву, замолчал на полуслове и повернулся к нам.— Брат Вэй Фо, ты привёл к нам гостей, — спросил он, и я в очередной раз поразилась тому, каким мощным был его голос, несмотря на сильное истощение тела.— Добродетельные желают отдохнуть у нас, прежде чем продолжить свой путь, — степенно ответствовал наш сопровождающий.

Аскет повернулся к нам, и я едва заметно вздрогнула, поняв, что этот монах лишён глаз.«Жалко», — пронеслось у меня в голове.— Добродетельной не надо жалеть старого монаха. Глаза видели лишь мир; сейчас, лишившись их, я вижу много больше.Я поклонилась.— Я благодарю старейшину за наставление.Аскет лишь улыбнулся.— Добродетельная снисходительна к старому монаху. Впрочем, я не буду задерживать вас, вы устали после долгого путешествия. Брат Вэй Фо проводит вас в кельи, а если у добродетельной будет такое желание, она навестит этого старого монаха, когда отдохнёт, и мы поговорим о величии мира и милосердии Будды.

Кажется, это был непосредственный приказ о том, чтобы мы не задерживались здесь. Поняла это не только я, поэтому Вэй Фо поклонился аскету и двинулся дальше, показывая нам путь к нашим комнатам.

«Комнаты» — это звучало громко. Каждому из нас выделили небольшую келью, в которой помещалась лишь узкая каменная кровать, а за создание уюта отвечали плетёные циновки на полу. Сквозь крохотные окна доносились звуки буддийских сутр, и я не была уверена, что это не те самые сутры, что читал старый аскет.

— Я оставлю благородных отдыхать, — Вэй Фо снова поклонился. — Так как вы прибыли на время после обеда, на кухне вам приготовят скромный ужин, который послушники принесут в кельи. Вы можете оставаться здесь столько, сколько хотите, если на то будет ваше желание.

Закрыв за собой дверь кельи, я оказалась словно отрезана от мира. Это чувство единения с собой было настолько странным и непривычным, что я невольно зябко передёрнула плечами. Впрочем, возможно, в келье было просто прохладно. Несмотря на то, что я несколько продвинулась в своём развитии, защитить себя от внешней жары и холода мне ещё было сложно.

Казалось, что сам воздух пропитан каким-то удивительным ароматом, позволяющим расслабить усталый разум. Да и плотная энергия ци, разлитая в воздухе, как бы намекала на то, что медитация в этом храме может помочь в продвижении по пути бессмертия. Было даже немного обидно, что столь благословенное место занимают монахи, для которых поглощение ци в практике не так важно. Ведь источник их силы — совсем иной, чем у обычного культиватора, и даже чем-то сходный с демоническим. И монахи, и демонические практики черпали силы из страданий других людей. Но если демонические практики сами причиняли эти страдания, то монахи принимали их на себя.

А также их мощь основывалась на принятых обетах. Начиная с базовых — «не убивай», «не лги», «не бери того, что тебе не принадлежит», «сохраняй чистоту тела и души» — и до весьма специфичных. Например, обет молчания. Или обет питаться только подаяниями. Чем больше обетов и чем сложнее было их выдерживать, тем больше силы давалось монаху. Поговаривали даже, что исполнение обетов создаёт вокруг них «барьер заслуг», с которым не могли справиться ни демоны, ни монстры, ни даже демонические практики. Впрочем, монах, нарушивший обет, лишался этой силы мгновенно и полностью. Поэтому среди Поднебесной встречались как странствующие монахи, стремящиеся накопить заслуги, от которых пахло ладаном, так и падшие, перешедшие на сторону демонического культа, сопровождавшиеся запахом тлена и разложения.

Впрочем, в этой пагоде я не ощущала ничего подобного. Я уже собралась было прилечь отдохнуть, как услышала стук в дверь. На пороге стояла Юлань, смотревшая на меня полными слёз глазами и, кажется, пребывающая в отчаянии.— Сестрица, мы действительно должны остаться здесь? — тихо спросила она.Я только кивнула.— Надолго? — продолжила она, глядя на меня умоляющим взглядом. — Мне здесь не нравится. Мне здесь тяжело дышать, всё давит, и эти монахи… Мне плохо, сестрица Лилу, можем мы отправиться домой?

Выглядела Юлань и правда не очень. Была неестественно бледна и тяжело дышала.— Ты можешь попробовать связаться с дедушкой и спросить его мнение на этот счёт, — предложила я, прекрасно понимая, что ожидаемого разрешения Юлань не получит.— Я могу связаться с матушкой, — Юлань буквально расцвела, словно вот-вот получит прощение всех своих проступков. Она прекрасно знала, что матушка ей точно не откажет.— Тогда уж с отцом, — усмехнулась я. — Увы, мнение матушки здесь не играет никакой роли.— Сестрица, ты и правда не хочешь меня поддержать? — рассердилась Юлань, и вместо ещё недавно искрящейся надежды её глаза вспыхнули сдержанной яростью. У меня невольно начинало закрадываться подозрение, что она там о чём-то договорилась с госпожой Ма Ша, раз так активно хочет покинуть место, где может сохранять контроль над своим телом.— Можно сказать, что последние несколько недель я только и делаю, что поддерживаю тебя. Не проси больше, я устала, — раздражённо ответила я.

Юлань топнула ногой, развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.Мне оставалось только закатить глаза и вздохнуть. А через некоторое время даже сквозь толстые стены пагоды я отчётливо услышала плач, перекрывающий звуки сутр. Похоже, она всё-таки связалась то ли с дедом, то ли с отцом. И, возможно, получила хороший нагоняй.

«Кстати, — мелькнула у меня мысль, — если решить проблему госпожи Ма Ша не удастся, что если попробовать оставить Юлань жить в монастыре? Думаю, строгая дисциплина, чёткий распорядок дня и святость подобного места благотворно скажутся на её характере».

Эта идея нравилась мне всё больше и больше, хотя я прекрасно понимала, что реализовать мне её не дадут. И даже если я смогу уговорить местного настоятеля оставить Юлань в храме, то отец с матушкой явно будут против. К тому же в буддийских монастырях, как правило, не оставляли тех, кто не стремился обрести покой и просветление. Однако мы можем попробовать задержаться здесь на пару дней: это, с одной стороны, даст нам нормально отдохнуть, с другой — ослабит связь госпожи Ма Ша с телом Юлань, что, возможно, благотворно скажется на попытке вытеснить Основательницу из сестры во время ритуала изгнания. А может, прихватить крестраж и вернуться сюда, в обитель? Монахи не должны отказаться поспособствовать в изгнании, всё же... В своих силах я вполне обоснованно сомневалась. Разница в развитии могла оказаться критичной!

Растянувшись на кровати, я попыталась уснуть, но хаотичные мысли всё время тревожили разум. Неудобное каменное ложе заставляло ворочаться. Казалось, всё было против того, чтобы я нормально отдохнула.

Поняв, что никак не могу принять подходящую для отдыха позу, я решила спуститься в зал и помедитировать. Для моего развития это будет очень даже неплохо.

Пустые коридоры пагоды, в которых гулко раздавались мои собственные шаги, немного удивляли. Я привыкла к более многочисленным монастырям. Здесь же даже послушники не попадались на глаза. Возможно, это было связано с местом, где располагалась пагода — довольно опасным и уединённым.

Выйдя в сад, где пахло лекарственными растениями, я заметила мальчишку-послушника, осторожно пропалывающего тонкие ростки лекарственных трав. Вот только вместо того, чтобы просто вырвать лисохвост и чистец, он осторожно разгребал вокруг них землю, а потом, направив на сорняк указательный палец и читая незнакомую мне сутру, заставлял его воспрянуть вверх со всеми корнями и осторожно пересаживал в корзинку с землёй. Услышав мои шаги, послушник потерял концентрацию, и лисохвост, дрожащий в воздухе от того, что поток энергии нестабилен, упал мне под ноги. Я осторожно подняла растение и переложила его в корзинку монаха, отряхнув руки от остатков земли, и, подняв взгляд на мальчишку, встретилась с его удивлёнными глазами. Тот смутился, отвернулся, но, справившись с собой, повернулся, поклонился и осторожно спросил:— Добродетельная, вы заблудились?— Я хотела бы послушать монахов, — ответила я, — но случайно оказалась здесь и помешала вашему занятию.— Тогда вам стоит пройти по тропинке вон в тот зал, — указал он на отдельное строение, откуда доносились звуки. — В нашем храме сутры читают круглосуточно. Возможно, добродетельной будет немного непривычно — это обет нашей пагоды.— Я понимаю, — кивнула я, хотя с тем, что обет налагался на храм, а не на отдельного монаха, я встречалась впервые.

В огромном зале пахло ладаном и свечами. Голоса монахов сливались в один большой шум, из которого разум иногда выхватывал отдельные слова. А ещё здесь чувствовалась сильная концентрация ци. Приняв позу лотоса, я закрыла глаза и постаралась ощутить то чувство единения с миром, когда энергия наполняет меня. Медитация в святом месте давалась легко. По ощущениям напоминало тот раз, когда Курама направлял меня. Я чувствовала, как энергия медленно струится по меридианам, концентрируясь в даньтяне. Иногда я думала, что ещё немного — и буду близка к прорыву, но потом понимала, что мне чего-то не хватает. Что-то удерживало меня в этой точке развития, не давая продвинуться дальше. Вот и сейчас мне казалось, что вот-вот я смогу преодолеть стену, стоявшую передо мной, но вновь и вновь стена оказывалась непреодолимой.

Я понимала, что мой уровень развития может быть очень неплох для того, кто родился за пределами секты или клана, но для старшей дочери благородной семьи этого было недостаточно. Мною двигала жадность. Ещё недавно мне было довольно исцелиться и начать практиковать самостоятельно, не полагаясь на бесконечные лекарства и эликсиры — даже не столько в культивации, сколько в поддержании собственной жизни. И получив это, я захотела большего — силы, которая возвысила бы меня. Такой силы, которая позволила бы мне оставить своё имя в веках.

Вместе с тем, дорожа свободой, я не хотела принимать обязательства, которые налагает на меня статус старшей дочери. И при этом я была совершенно не против пользоваться теми же благами, которые предполагал статус старшей дочери Бай. Меня разрывало противоречие. Почему-то сейчас это чувство становилось особенно ярким. А где-то в глубине души поселился крохотный червячок, который нашептывал мне, что, если бы не Юлань, я была бы единственной. Если я чуть-чуть повременю, немного отвлекусь, мне ведь даже делать ничего не придётся.

Эти чувства напоминали мне те, которые владели мной в Тайном Царстве. Тогда их нашептывала госпожа Ма Ша, и мне казалось, я должна была искоренить этого демона в своей душе. Но, похоже, он засел гораздо глубже, чем я думала. Возможно ли, что именно это не давало прорваться мне и становилось моей одержимостью? Если так, то приходилось признать: я не знаю, как от этого избавиться. Возможно, старый монах тоже увидел это. И мысли о том, что кто-то видел моё внутреннее уродство, смущали. Я хотела быть совершенной хотя бы в глазах других, при этом прекрасно понимая, что идеалы совершенства недостижимы.

Звуки сутр дарили некоторое успокоение, чувство очищения и отрешённости от мира. Я поймала себя на том, что, погружённая во все эти вопросы, которые оставались без ответа, вольно или невольно думаю о том, чтобы попробовать достичь просветления здесь, в монастыре. Может, мой путь — не противопоставление себя воле небес в бесплодной попытке добиться недостижимого, вознестись в высшее царство, а потом и выше, становясь богом, а именно здесь, в тишине монастыря, окружив себя спокойствием и приняв непротивление? Зачем пытаться сопротивляться, если можно просто принять? Я тряхнула головой. С такими мыслями, возможно, здесь останется не Юлань, а я. Впрочем, здесь не осталась бы — и ни я, и ни Юлань. Буддийские монастыри, как правило, были раздельными, и здесь, в пагоде, я пока не видела ни одной женщины, кроме нашей скромной компании.