Аллигат

Глава 46

Ольга сидела за туалетным столиком над раскрытым дневником и постукивала коралловым концом ручки по чистому листу.

Сколько она не открывала книжку в ярком сафьяновом переплёте? Две недели?

Две недели отчаяния сменились дикой усталостью и тупым безразличием. Нужно было собраться, сосредоточиться, отбросить эмоции и принять жизненно важное решение.

Она посмотрела на жестяную коробку из-под печенья, стоявшую на секретере. В ней целое состояние.

Вспоминала…

На следующее утро после её посещения издательства в её комнату вбежала Эшли. Она хлопнула дверью и с угрюмой озабоченностью выпалила:

— Всё, мисс Табби, это конец! — рухнула в кресло, придавив Мистера Шуга.

Вскочив и шарахнувшись от взвывшего напуганного кота, тяжело опустилась на край кровати и разревелась.

Ольга, толком не проснувшаяся, ничего не поняла. Она села в постели и озадаченно потёрла лицо ладонями:

— Конец… чего?

— Мистер Уорд умер, — всхлипнула Эшли, сморкаясь в носовой платок. — Во сне. Обычно он вставал рано и сам выходил к чаю. А сегодня не вышел. Я поднялась в его комнату, а он… — она снова зашмыгала носом. — Что теперь будет?

— Похороны, — ответила Ольга безучастно, чувствуя, как тело наливается тяжестью и подступают слёзы, как захлёстывает паника и наваливается слабость.

— Теперь лавку продадут, а нас с Ньютом выселят, — прорвалось сквозь нарастающий гул в ушах.

— Продадут, — эхом отозвалась Ольга, глядя на яркое пятно в кресле, расплывающееся рыжей кляксой.

Она не слышала, что сквозь слёзы говорила Эшли. Только одна мысль билась в её мозгу: не стало Хуффи Уорда. Не стало единственного человека в этом мире, которого она любила просто потому, что он есть. Был… Самый добрый, самый чуткий, самый понимающий, самый-самый… Он дал ей работу, защиту, тепло и заботу. Отогрел и подарил надежду. Он не спрашивал её о прошлом, не лез в душу, не поучал. Он просто был рядом. И он ушёл. Навсегда. Его больше нет.

Слёзы прорвали плотину оцепенения. В следующую секунду она сидела, прижатая к груди Эшли и они обе рыдали в голос, а рыжий кот, пригнув голову и выпучив жёлтые глаза, настороженно прислушивался к подозрительным звукам, окутавшим его плотным облаком.

***

Ольга смахнула набежавшую слезу и сделала запись. В пару лаконичных предложений вложила свои сомнения, переживания, боль.

Снова задумалась…

Придя в себя, они с Эшли поехали в книжную лавку. В комнате старика нашли письма его дочери Рут и отправили Ньюта на телеграф.

— Уж не знаю, приедет ли она, — тяжело вздохнула Эшли. — Мистер Уорд говорил, что она ждёт ребёнка.

Ольга помнила. Хуффи тоже поделился с ней радостью.

— Приедет кто-нибудь другой. Манчестер недалеко. Только я не знаю, что сейчас нужно делать с… телом, — растерянно сказала она, с надеждой глянув на Эшли: уж она-то знает, как поступить.

— Я всё сделаю. В шкатулке с письмами есть деньги. Он собирался на днях отправить перевод дочери.

— Только записывайте все расходы: кому, за что и сколько. Мало ли…

***

Ольга как в воду глядела.

Миссис Рут Рейли оказалась очень похожа на отца: тихая, кареглазая, с добрым задумчивым взором. Поглощённая горем, она тяжело дышала и плохо ориентировалась, постоянно высматривая стул, чтобы сесть. По её фигуре Ольга определила срок беременности не менее шести месяцев. Наличие корсета могло внести свои коррективы.

А вот мужчина, приехавший с ней и представившийся мистером Манусом Томпсоном — стряпчим, был необычайно напорист и дотошен. На вид лет тридцати пяти, невысокий и худощавый, с подвижной мимикой, с красно-коричневыми курчавыми волосами, собранными в густой короткий хвост, он с первых минут знакомства стал действовать Ольге на нервы. Его пронзительно-голубые глаза пробивали её насквозь, как нож для колки льда, а по тонкому, постоянно ко всему принюхивающемуся скульптурному носу, хотелось стукнуть хотя бы разок — прицельно и до крови. Тем не менее, он был красив. Той яркой, живой красотой, которая притягивала к нему внимание.

— Не могу понять, кто он? — шепнула Ольга Эшли, когда Манус проскочил мимо них, взбегая по лестнице на второй этаж. — Шотландец?

Та хмыкнула:

— Ирландец, причём чистой крови. Они такие.

Какие именно, уточнять Ольга не стала.

Приняв двух бессловесных женщин за обычных продавщиц, стряпчий чувствовал себя вольготно. Обойдя все комнаты и заглянув во все углы, он куда-то ушёл, распорядившись лавку не закрывать и торговлю продолжать. Возможное недовольство пресёк:

— Работайте. Нечего бездельничать.

Если бы не было покупателей, возможно, он поступил бы иначе. Но популярность лавки Хуффи набирала обороты и посетители не переводились. С небольшими перерывами колокольчик над входной дверью вновь и вновь извещал о приходе очередного книголюба.

Ольга могла бы настоять на закрытии магазинчика в связи со смертью владельца, но не стала. Ей пришлось бы уйти домой и остаться наедине со своими мыслями, а работа дала отдушину. Притупилась боль потери, высохли слёзы. Да и желание узнать, как станут развиваться события дальше, удерживало её в лавке.

Через два часа утомившаяся леди спросила у Эшли:

— Как вы справлялись?

— С трудом. Мистер Уорд сильно уставал, но не жаловался. Всё вас ждал. Вспоминал постоянно и очень беспокоился, как вы там… — запнулась она. — Ньют помогал, — закончила, тяжело вздохнув в очередной раз.

Ольга, не забывая обслуживать покупателей, наблюдала за всем, что происходило за пределами торгового зала.

Ирландец привёл с собой двух мужчин, которые без промедления приступили к подробной описи имущества покойного. Когда дело дошло до стеллажей и полок с книгами, лавку всё же закрыли.

Ольга нашла взволнованную Эшли в кухне. Понимала её как никто другой. Женщина теряла крышу над головой и работу. Теряла всё. Она продолжала готовить еду, ухаживала за Рут, которая до похорон не покидала комнату отца, присматривала за соседями, пришедшими на прощание с покойным.

Провожая злым усталым взглядом подтянутую гибкую фигуру Мануса, снующего по коридорам первого и второго этажей, Эшли сквозь зубы шипела в его спину очередное проклятие:

— Разбегался, красноволосый. Смотри под ноги, не сверни голову на крутых ступенях.

Ольга смотрела вслед стряпчему. Он не виноват в смерти Хуффи Уорда.

— Он делает свою работу, — вздохнув, ответила женщине.

— Пусть бы тише старался. В доме покойник, — отвернулась та.

— Миссис Макинтайр скоро уедет на месяц в Шотландию. Я поговорю с ней и попрошу разрешения пожить вам с Ньютом в её доме, пока мы не подыщем другой вариант, — обнадёжила её.

Ольгу тоже тяготило происходящее. Из рук уплывало то, на что она потратила не только массу времени, а и вложила любовь и душу.

Она так рассчитывала на книжную лавку Хуффи и долевое участие! Мечтала, что выкупит её, когда старик решит уехать к дочери в Манчестер, или договорится о рассрочке. Ожидания не оправдались.

При разумном раскладе кто-то продолжит начатое ею и будет процветать. Будет потирать руки от удовольствия и пожинать плоды её труда. А ей придётся уйти, запастись терпением и начать всё сначала.

Искать новый источник дохода? Присмотреть новое помещение, сделать ремонт, приобрести оборудование, закупить книги…

Главное — на какие средства?

Всегда всё упирается в деньги. Всё и всегда, — невесело размышляла Ольга. Попросить у кого-нибудь ссуду или взять кредит под проценты? Слишком рискованно. Какие она может дать гарантии на возврат долга? Через сколько лет сможет рассчитаться? Рождение ребёнка растянет этот срок на годы. Да и пойти на поклон не к кому. Единственной поддержкой остаётся ежемесячная выплата пособия при разводе. Отступные? На них она купит или снимет жильё.

Суета закончилась на третий день. Магазинчик был закрыт, тело Хуффи Уорда придано земле, а притихшие, заплаканные Ольга, Эшли и Ньют стояли за ближайшим стеллажом, ровняя книги, наводя порядок после описи имущества. Прислушивались к разговору Мануса и Рут, сидящих в торговом зале у окна. Стряпчий перебирал документы и обсуждал с хозяйкой условия продажи лавки.

Утром ждали первых покупателей.

За лавку просили много. Удачное местоположение, свежий ремонт, наличие мастерской по изготовлению переплётов, две жилые комнаты и полноценная кухня делали её привлекательной. При желании можно было переоборудовать торговый зал под другой род занятий, приносящий доход.

Чем больше приходило желающих прицениться к магазинчику, тем отчётливее Ольга понимала, что выше роли продавщицы, при условии договорённости с новым владельцем сохранить за ней рабочее место, ей не подняться. Десяти либо двенадцатичасовой рабочий день её однозначно не устроит, а на понимание и лояльность будущего хозяина она не рассчитывала.

Ближе к вечеру Ольга услышала, как Рут, ссылаясь на плохое самочувствие, собралась вернуться в Манчестер. Согласно завещанию, будучи единственной владелицей недвижимости, она оставляла право выбора покупателя за Манусом Томпсоном. Обговаривала его процент гонорара от будущей свершённой сделки. Подчеркнула, что продажу не следует затягивать — через десять дней книжная лавка должна быть продана.

Да, леди, прячась в кухне и не чувствуя угрызений совести, подслушивала. На данный момент участь магазинчика её тревожила больше, чем своя собственная.

Первый покупатель оказался придирчивым и оттого неприятным. Хоть и сильного напускного недовольства он не выказывал, но плотно сжатые губы и сведённые к переносице брови должны были сказать продавцу недвижимости о многом.

Хитрит, цену сбивает, — без труда распознала его тактический ход Ольга. Было бы странно видеть обратное.

Но Мануса сбить с толка оказалось невозможно. В то время как покупатель указывал на несущественные недостатки лавки, ирландец, ненавязчиво и льстиво улыбаясь, демонстрировал плюсы, тотчас подкрепляя правоту своих выводов. Видно, не напрасно выбор семьи Рейли пал на этого проходимца. В его действиях чувствовалась бульдожья хватка, и именно первый покупатель вызвал у него повышенный интерес.

Всё осмотрев, тот поднялся к хозяйке. О чём шла речь, Ольга так и не узнала. Выйдя, он уселся у окна за столик и пил чай с печеньем, любезно поданный Эшли. Наблюдал, как ведётся торговля.

Изучает спрос, — неприязненно констатировала леди.

Последующие возможные покупатели оказались не столь придирчивыми, да и времени на осмотр магазинчика тратили значительно меньше.

После отъезда хозяйки Манус вёл себя сдержанно, ни с кем из продавщиц не сближался, впечатлениями о предполагаемых покупателях не делился.

К концу недели наметились четыре серьёзных претендента. Стряпчему предстояло сделать выбор.

Будет аукцион, — решила Ольга. Каждый желающий приобрести книжную лавку, напишет на листе бумаги своё имя и сумму, которую он готов выложить, и передаст Манусу. Кто предложит больше, тот и станет владельцем.

Несмотря на то, что она последнюю неделю работала по десять часов, состояние здоровья её не тревожило. Беременность протекала спокойно, малыш рос.

Тебе уже два месяца, — погладила она плоский живот и улыбнулась. Если родится девочка, она назовёт её Леова, если мальчик… Леди задумалась. Она хотела девочку: нежную, ласковую, голубоглазую и светловолосую, как Шэйла.

В свой ближайший выходной она гуляла по Лондону с папкой для рисования, но так её и не открыла. Не вдохновляли и не радовали ни по-настоящему летняя погода первых дней июня, ни яркая зелень скверов, ни гомон птиц, ни детские забавы на парковых лужайках, ни весёлый смех детворы и восторженный лай маленьких домашних питомцев. Всё виделось в мрачных тонах. Через несколько дней она станет безработной.

Ольга ждала документы о разводе. Сходила в банк Англии, оказавшийся в десяти минутах ходьбы от дома Сондры, и беспрепятственно сняла со счёта сто пятьдесят фунтов. Купила газету с объявлениями о продаже и сдаче в аренду домов, собираясь заняться поиском будущего жилья.

Было и хорошее. Она получила второй гонорар в пять шиллингов и восемь пенсов за опубликованный рассказ о мышонке и рисунок к нему. «Детская минутка» — так назвала она страничку в «Домашнем журнале», чётко обозначив рамки своего творчества.

Дебора Фостер не стала противиться, решив посмотреть, что из этого выйдет. Имея двух непоседливых детей дошкольного возраста, она оценила их неожиданный интерес к рассказу и обещала мисс Табби подумать над издательством журнала для детей. Ольга вызвалась сделать его макет для начала на четырёх — шести страницах. Но мысли разбегались, витали в другом измерении и никак не хотели концентрироваться на работе, от которой зависел её постоянный доход и будущее благосостояние.

Сондра Макинтайр собиралась в Шотландию. Узнав о печальных событиях в жизни постоялицы, повторно предложила поехать с ней, отвлечься и сменить обстановку.

Ольга отказалась и загрустила. Ей не хватало советчика. Не хватало друга, которому можно без опаски рассказать обо всём, что мучило. Тянуло выговориться, поплакать, почувствовать поддержку и участие. Почему-то тянуло именно к Сондре: шумной, грубоватой, категоричной и непреклонной.

— Всё, — захлопнула Ольга дневник, ограничившись в нём записями о самых значимых событиях, произошедших за две недели: скупыми и короткими, не занявшими и полстранички.

О том, что случилось сегодня вечером, она пока писать не хотела. Следовало всё обдумать и решить, как поступить.

Она перенесла керосиновую лампу на прикроватную тумбочку, взяла жестяную коробку из-под печенья, стоявшую на секретере, и села на край кровати.

Достала лежащие сверху банкноты, достоинством по пять и десять фунтов стерлингов. Новенькие, хрустящие, 1867 года выпуска. Она настолько привыкла к звону меди, серебра и золота, что бумажные купюры восприняла с трудом. Ольга видела их в обороте и раньше, но не часто, да и не придавала этому большого значения. Банк по первому требованию обменивал банкноты на монеты.

Пересчитала привычные металлические соверены и фунты, составившие две трети от общей суммы — двух тысяч фунтов стерлингов… Богатство.

За что? — задала себе очередной вопрос Ольга.

Сегодня после закрытия лавки Эшли вручила ей корзинку с едой и со словами: «Приказано вам передать», сунула в руки перевязанный шпагатом жёсткий свёрток.

Поскольку её ждал кэб, она воздержалась от распаковки посылки тут же. Всю дорогу ощупывала пакет и сгорала от нетерпения, боясь думать, какой сюрприз приготовил ей Уайт. Он больше не появлялся в её жизни и она успела свыкнуться с мыслью, что её оставили в покое. Если что-то плохое, принять удар спокойно вряд ли получится.

В свёртке оказался плоский клатч: изящный и вместе с тем вместительный, дорогой и очень красивый. Сплетённый из небольших серебряных пластинок, покрытых цветной эмалью с рисунком в серо-голубых тонах, с затейливым витиеватым узором на фермуаре, он больше походил на сумку-конверт.

Из него леди достала бумаги с гербовыми печатями, пачку банкнот, мешочек с монетами, медальон с изображением пожилого мужчины и тёмной прядью волос, позолоченную табакерку с дарственной надписью, лорнет в чехле, два старых письма.

Первым она изучила «паспорт» на имя двадцатисемилетней Авелин Ле Бретон из коммуны Лузиньян, что в местности Вьенна. Женщина являлась дочерью анженского адвоката Клода Бошана и его супруги Анриетты де ла Рюи из семьи нантского судовладельца.

Новые имя и двойная фамилия показались благозвучными. Что же касалось населённого пункта и в какой части Франции он находится, она не знала.

Ольга не ошиблась. Уайт уготовил ей роль француженки-вдовы судебного чиновника-нотариуса Модеста Ле Бретона, умершего месяц назад от чахотки в возрасте сорока четырёх лет. Свидетельство смерти «мужа» имелось, как и извещение о вступлении вдовы в наследство, составившего в денежном выражении чуть более 1000 франков.

В завещании на движимое и недвижимое имущество давалась ссылка на Гражданский кодекс Наполеона, который при определении прав наследников исходил из принципа юридического равенства. Как поняла Ольга, наследство разделили между вдовой и родственниками умершего в равных долях. Авелине Ле Бретон отошла половина имущества.

Как видно, нотариус был небогат.

Был ли? — хмыкнула она, всматриваясь через стёкла складного лорнета с ручкой из слоновой кости в нечёткие черты мужского лица на медальоне.

Письма двухлетней давности были адресованы Авелине из деловой поездки Модеста в Германию в Мангейм.

Как ни крутила Ольга конверты и документы, как ни всматривалась в печати — они выглядели настоящими. Неужели судебный чиновник, нотариус Модест Ле Бретон существовал на самом деле, и у него имелась горячо любимая жена, о чём не раз поминалось в письмах? Почему-то в это она поверила безоговорочно. Легенда подозрения не вызвала, а наличие родственников, с которыми пришлось разделить наследство, придали ей достоверность.

Но было нечто, чего она не могла постичь до конца.

Бумаги в руках дрогнули.

Ольга сложила документы и фамильные безделушки вдовы в коробку, оставив фунты, предусмотрительно конвертированные Уайтом из франков, о чём гласил рукописный чек с указанием курса обмена.

К чему такая дотошность? — гадала она, перекатывая монеты на ладони. Чем является сумма на самом деле? Частью ли законного наследства вдовы, приложенного к «паспорту» или платой лжебарона за участие Ольги в его деле?

Поди разберись.

Как ни посмотри, а деньги из рук Уайта. Он продал молитвенник, изданный в начале шестнадцатого века? Продал дорого. На долю Ольги выправил для неё документы, а остаток приложил в качестве наследства.

Учитывая то, как они расстались, не слишком ли благородно для афериста? — задумалась она. В чём подвох? Да так вовремя появилось «наследство»! Буквально в последнюю минуту! Ольга успеет оставить заявку на участие в аукционе и купит книжную лавку Хуффи Уорда. Нет! Заявка будет подана на Авелину Ле Бретон.

Ей бы радоваться, но на душе лежит камень.

Принять предложение Уайта или отказаться?

На одну чашу весов лёг клатч с его содержимым и возможностью уже завтра изменить свою жизнь, на другую — Ольгино честное и практически без будущего настоящее.

Честное ли? Она живёт под чужим именем, чужой жизнью и порядком в ней накуролесила.

Что выбрать?

Решалась судьба книжной лавки.

Решалась её судьба.