Человек государев 4

Глава 11 Слежка

В кабинете было по-прежнему пусто, Ловчинский ещё не вернулся. Даже словом перекинуться не с кем.

«Нет, ну нормально! — возмутился Захребетник. — Я теперь, значит, уже никто?»

«А ты не подслушивай мысли, — огрызнулся я. — Тогда и обижаться будет не на что».

«Да тебя попробуй не слушай! Если ерунды какой-нибудь не напорешь, то в депрессию провалишься, вытаскивай тебя потом… Вот что. Как там чего по циркуляру полагается, это Коршу, конечно, виднее. Положено хвост цеплять — пусть цепляют. Надеюсь, щегловские парни Розенкранца не спугнут. Ну или, по крайней мере, сделают это не раньше, чем его выследим мы».

«А мы собираемся его выслеживать?»

«Нет, мы будем сидеть, плевать в потолок и ждать, пока щегловские ребята что-то там вынюхают! Запомни, Миша: хочешь сделать хорошо, сделай сам».

«Не спорю. Осталась сущая ерунда — раздвоиться. А ещё лучше растроиться. Чтобы один Михаил Скуратов на службу ходил и по вызовам бегал, второй следил за Розенкранцем, а третий — за его помощником».

«Было бы неплохо, да. Но на данном этапе развития до клонирования людей наука пока не добралась. Как по мне, так и слава тебе господи».

«Что? — не понял я. — Куда не добралась наука?»

«Ай, не бери в голову! Ничего путного из этой затеи всё равно не выйдет. Когда люди берутся за что-то с целью осчастливить человечество, получается, как правило, лютая дичь, меры-то вы ни в чём не знаете… Ладно. Это я к тому, что раздвоиться у тебя не получится».

«Вот именно. А просить отпуск у меня язык не повернётся, нас в отделе и так всего двое осталось. Кто работать-то будет, один Ловчинский? И даже если бы я взял отпуск, следить одновременно за Розенкранцем и его помощником физически не смогу».

«За обоими следить и не надо. Это у Щеглова наружников полно, пусть хоть за всей Москвой следят. А мы с тобой сосредоточимся на Корякине. Понятно ведь уже, что своими руками Розенкранц ничего не касается, весь жар загребает чужими. Вот за этими руками и приглядим».

«Да как приглядим⁈ Я с утра до вечера на службе. Рассчитывать на то, что Корякин отправится вершить свои чёрные дела именно тогда, когда у меня закончится рабочий день, — ну, не знаю. В прошлый раз с Кучковым нам повезло, оказались в нужное время в нужном месте. Но рассчитывать на постоянное везение…»

«Ох, ну до чего ты нудный, Миша! Следить могу я. Ты мне для этого не нужен, нужен только малахириум. Кубика три-четыре, а лучше больше. Есть под рукой?»

«Ты прекрасно знаешь, что нет. С собой у меня единственный кубик, да и тот казённый».

«Ну так пойдём туда, где есть малахириум! Не домой же за ним бежать».

«Куда пойдём? О чём ты?»

Вместо ответа Захребетник перехватил управление телом и понёсся к двери.

«Когда-нибудь я всё же не сдержусь и вытряхну из этого бестолкового юнца его куриные мозги! — ворчал он на ходу. — Это надо: сидеть на малахириуме, в здании, где его собрано не меньше, чем во всей столице вместе взятой, и не знать, куда идти! В то время как лучшему другу и напарнику надо-то совсем немножко. Всего один глоточек для правого дела!»

Ни возражать, ни возмущаться я не мог. Захребетник сбежал по лестнице вниз и уверенным шагом направился в хранилище.

Кондратий Степанович, строгий усатый дядька, сидящий у стойки, встретил появление Захребетника вопросительным взглядом.

— Кондратий Степанович, дорогой! — Захребетник бросился к нему. — Только вы можете мне помочь! Вопрос жизни и смерти.

Лицо Кондратия Степановича немедленно обрело непроницаемое выражение.

— Без служебной записки полный кубик не выдам, — категорически объявил он. — Вы уж однажды брали, под поручительство Ловчинского, а теперь снова пришли? Пишите служебку, заверяйте у начальства, тогда приходите. Недели не прошло, как полный кубик вам выдали, а вы уж опять тут как тут?

— Да я не из-за того, что потратил! — Захребетник прижал руку к груди. — У меня кубик как был полный, так и остался, расходовать повода не было. Я его по другой причине обменять хочу.

— Это по какой же? — удивился Кондратий Степанович.

Захребетник вытащил из кармана малахириум и доверительно наклонился к нему.

— Цвет не тот. Понимаете, я сейчас встречаюсь с очень капризной барышней, она в Академии художеств учится. И говорит, что цвет этого кубика не подходит к цвету моих глаз.

— Э-э-э, — обомлел Кондратий Степанович. — Как так — не подходит? Кубики же все одинаковые!

— Это для нас с вами они одинаковые. А барышня — художница, она видит иначе. Разводы должны быть ярче, а сам кубик — темнее. Понимаете?

— Нет.

— Вот и я не понимаю! А приходится делать вид, будто понимаю… Кондратий Степанович, миленький! Дозвольте мне другой кубик выбрать. Век за вас бога молить буду. — Захребетник умоляюще прижал руки к груди. — А этот я верну, он полный! Вы проверьте, если хотите.

Кондратий Степанович покачал головой.

— Не положено так-то…

Однако взял кубик, который я принёс, и проверил измерителем магии. Прибор показал полный заряд.

— Да я понимаю, что не положено! — продолжал уговаривать Захребетник. — Но и вы поймите — сердцу не прикажешь. Что вам стоит кубик обменять? А у меня, может, личная жизнь наладится. Женюсь, быть может, в скором времени.

— Ох уж эти бабские капризы, — проворчал Кондратий Степанович.

Он удалился вглубь хранилища и через минуту вернулся, неся разбитый на ячейки ящик. В ячейках лежали кубики малахириума.

— Выбирайте, ладно уж.

Кондратий Степанович поставил ящик на стойку. Захребетник схватил один из кубиков и принялся вертеть в пальцах.

— Достаточно яркие тут разводы, как вы полагаете? — Приговаривая, он выпил кубик, сунул его обратно в ящик и схватил другой. — Или, быть может, этот лучше?..

Осушив таким образом четыре кубика подряд, Захребетник взял пятый.

— Вот! Этот идеален, возьму его! Благодарю вас, дорогой Кондратий Степанович. Побегу, пока меня начальство не хватилось.

Кондратий Степанович, ворча, принялся поправлять кубики в ячейках.

— Это, ваше благородие, не моё дело, конечно. — Прилетело мне в спину, когда я был уже у двери. — А только жениться на этой самой художнице я бы на вашем месте поостерёгся! Ежели она в невестах такая капризная, то что же будет, когда супругой станет?

Кондратий Степанович неодобрительно покачал головой и, подхватив ящик, понёс его обратно в хранилище.

«Ну и зачем ты человека подставил? — спросил я, когда Захребетник наконец соизволил вернуть мне тело. Голова тут же закружилась, выпитый малахириум давал о себе знать. — Выдаст Кондратий Степанович кому-нибудь кубик, а он пустой! Как он не заметил-то, кстати, что заряд исчез? Хотя и кубики, кажется, цвет не меняли…»

«Не меняли потому, что я их не досуха выпил. Если не присматриваться, не разберёшь, а дядька не присматривался. На то и расчёт был. А пустые кубики он не выдаст. Перед тем как выдавать, заряд обязательно проверит. И если кубик полупустым окажется, — ну, решит, что такой из Горного Ведомства прислали или что путаница какая-нибудь произошла. У него в хранилище сотни кубиков! Подумаешь, четыре штуки употребили на правое дело… Ладно, хватит болтать. Я пошёл следить за Корякиным, не скучай без меня».

И в ту же секунду Захребетник исчез. Я понял, что больше его присутствие не ощущаю.

Вот уж не думал, что когда-нибудь и впрямь начну скучать по Захребетнику.

С тех пор как он исчез, миновала неделя, и я поймал себя на том, что, просыпаясь утром, первым делом прислушиваюсь: не вернулся ли? И после весь день — дома, на службе, бегая по вызовам и исписывая тонны бумаги отчётами, — я прислушивался. Но время шло, а Захребетник не возвращался.

Я понятия не имел, где он, каким образом осуществляет слежку за Корякиным и когда планирует вернуться. Да и планирует ли вообще? Быть может, ему попросту надоело моё общество?

Договор договором, Захребетник обещал мне помогать и до сих пор обещание держал — но кто их знает, загробных сущностей. Вернётся через год или два, скажет, что не заметил течения времени. Или вообще лет через пятьдесят — когда я сам уже впаду в маразм, забуду, кто он такой, и решу, что всё, что было, мне пригрезилось…

От наблюдателей Щеглова вестей тоже не было. По крайней мере, Корш мне ничего не сообщал. И это радости не добавляло.

— Что с тобой, Миша? — спросил Зубов за ужином. — Ты в последние дни хмуришься больше, чем за всё время, что мы знакомы. Уж не захворал ли?

— Да нет, спасибо. — Я заставил себя улыбнуться. — Здоров, просто устаю на службе.

— Приляг, — посоветовал Зубов. — Первое дело от усталости — хорошенько выспаться! Пуся, идём гулять.

Принцесса вскочила, завиляла хвостом и побежала в прихожую за ошейником. Принесла, но положила его на колени не Зубову, а мне и проникновенно заглянула в глаза.

— Миша с нами не пойдёт, — сказал Зубов. — Он устал на службе.

Принцесса жалобно заскулила. В последние дни гулять с ней ходил Григорий — я опасался, что Захребетник может вернуться с какими-нибудь срочными вестями во время прогулки, а из-за реакции на него Принцессы поговорить толком не получится.

— В другой раз схожу, — потрепав собаку по холке, пообещал я. — Сегодня никак, прости.

Зубов нарядился в тулуп, валенки, взял Принцессу на поводок, и они ушли.

Мы с Ириной Харитоновной перешли в гостиную и сели в кресла у камина. Я открыл книгу, Ирина Харитоновна взялась за вязание.

«Ну наконец-то! Я уж думал, клыкастая тварь никогда не уберётся».

Я от неожиданности чуть не подпрыгнул. Вот вроде и ждал его, а поди ж ты!

— Ты где пропадал так долго⁈

Ирина Харитоновна удивленно посмотрела на меня.

— Это вы кому, Михаил Дмитриевич?

— Прошу прощения, — пробормотал я, — зачитался… Пойду к себе, пожалуй.

Я сунул книгу подмышку, встал и направился к лестнице, ведущей наверх.

«Так где ты пропадал? Что-то удалось узнать?»

«Если бы не удалось, я бы не пришёл, а продолжал следить, — отозвался довольный Захребетник. — Угадай, с кем встречался твой Корякин!»

«Даже пытаться не буду. Не то настроение, чтобы в угадайки играть. С кем?»

«С Карамазовым! Работником Сибирского банка».

«Подожди. Если бы тот мерзкий тип, с которым я общался в банке, сказал, что его фамилия Карамазов, домой после работы он бы не вернулся, я бы его прямо там собственными руками задушил… Не-ет. Тот был точно не Карамазов!»

«Тот был Голощёкин, его упоминали в разговоре. Он, как я понял, начальник над Карамазовым… Да чего я рассказываю? Я показать могу, так проще будет. Своими глазами всё увидишь. Только сначала кубик выпей».

Я достал из тайника, устроенного в ящике стола, шкатулку с малахириумом. Выпить пришлось не один кубик, а два. Захребетник об этом не просил, но я почувствовал, что одного кубика ему мало, — сил, видимо, потратил изрядно.

После этого я, как велел Захребетник, сел в кресло и закрыл глаза. Довольно долго ничего не происходило.

«Не гони коней, — буркнул Захребетник, — дай сосредоточиться! В последний раз я такое исполнял… Не припомню даже когда. Жди, в общем».

Постепенно из темноты начала проступать картинка. Присмотревшись, я аж закашлялся — не ожидал, что наблюдать буду с такого ракурса.

Захребетник как будто находился на потолке. Внизу, под ним, стоял стол, покрытый крахмальной скатертью и уставленный закусками. За столом на бархатных диванах сидели двое. Помещение было небольшим, вход в него загорожен занавесями из тяжёлого шёлка — видимо, отдельный кабинет ресторана. Судя по напиткам и закускам, недешёвого.

Я видел только макушки беседующих.

— … Вы должны понять меня, ваша милость, — говорил тщедушный человек в металлическом пенсне без дужек. Он нервно теребил скатерть. — Я помогаю вам не первый год! Я служил честно и делал для вас всё, что в моих силах. Я, рискуя свободой и репутацией, открывал счета на несуществующих лиц. Я по первому требованию отправлял деньги куда скажете. Я…

— Смею напомнить, милейший, что ваши услуги хорошо оплачивались, — перебил его собеседник.

В голосе слышался лёгкий иностранный акцент. Это, видимо, помощник Розенкранца. Хотя фамилия у него русская — Корякин.

— Не спорю. — Карамазов нервно поправил пенсне на носу. — Однако более продолжать вам служить не могу. Мне срочно нужно уехать.

— Уезжайте, — Корякин пожал плечами. — Продолжите служить, когда вернётесь. Вы из-за этого пустяка меня искали?

— Вы меня, боюсь, не поняли. — Карамазов сдёрнул с носа пенсне, извлёк из кармана замшевую тряпочку и принялся протирать стёкла. — Я не планирую возвращаться в Россию. Речь идёт об отъезде за границу. Навсегда.

— Вот как…

— Именно.

— Могу я узнать, с чем связано ваше решение?

— Не можете. Это моё сугубо личное дело. Обсуждать его я не намерен.

Корякин холодно усмехнулся.

— Вы забываетесь, господин Карамазов. Мне кажется, у вас было время убедиться в широте наших возможностей. Мы узнаем о ваших секретах быстрее, чем это сделает кто угодно другой, не советую вам попусту тратить наше время. Для того чтобы снискать расположение хозяина, вам следует быть предельно честным! Что произошло? Отчего такая спешка?

Карамазов опустил голову. Судя по всему, время убедиться в широте возможностей Розенкранца у него действительно было.

— Некоторое время назад ко мне обратился некий господин, — неохотно проговорил Карамазов. — С пустяковой просьбой: деньги, лежащие на счёте некоего боярского семейства, лишились хозяина.

— Что вы говорите?

— Да, знаете ли, вся семья погибла, наследников не осталось. У бояр такое случается. Вам, полагаю, доводилось слышать.

— Доводилось, — фыркнул Корякин. — Кровная месть? Дикое, нелепое наследие прошлого…

— Именно. Господин, обратившийся ко мне, служил этому семейству на протяжении многих лет, сам он уцелел лишь по счастливой случайности. И обратился ко мне с просьбой передать деньги ему. Иначе ведь они никому бы не достались! А этот господин собирался поставить часовню в память убиенного семейства. А далее служить по погибшим молебны, всё такое прочее.

— Чрезвычайно благородно с его стороны, — с насмешкой обронил Корякин. — И вы, разумеется, пошли навстречу этому великодушному человеку? Деньги со счёта семейства перевели ему?

— О да! Разве можно было не поощрить такую преданность? Я просто не смог отказать.

— Не сомневаюсь. И какова была ваша доля в оплате преданности?

— Небольшая, уверяю вас! Я действовал из благородных побуждений. Что называется, по зову сердца.

— Так. А что произошло с сердечными делами дальше?

Карамазов тяжело вздохнул.

— На днях в нашем банке появился юноша, носящий фамилию этого семейства. Сомневаться в том, что он именно тот, за кого себя выдаёт, не приходится.

Корякин холодно рассмеялся.

— То есть ваш набожный визави поспешил с выводами? Погибли-таки не все?

— Очевидно. Что именно произошло, я не знаю и знать не хочу. Но я оказался в чрезвычайно трудной ситуации. Наш управляющий, господин Голощёкин, — с которым мне, как я вам уже докладывал, неизменно приходится делиться! — вызвал меня и ужасно кричал. Приказал решить этот вопрос.

— Помилуйте, господин Карамазов! — Корякин говорил по-прежнему с холодной усмешкой. — В вашей биографии случались эпизоды гораздо более интересные, чем начальственные вопли, и вам неизменно удавалось выйти сухим из воды. Отчего же сейчас такая паника? Подумаешь, какой-то юнец! Верните ему деньги, суньте вашему Голощёкину хорошую взятку, да и дело с концом. А впредь не крохоборствуйте. Уж мне ли не знать, сколь щедро мы вам платим.

— Вы не понимаете! — Карамазов подался вперёд. — Разумеется, я именно так и хотел поступить. Я бросился разыскивать Тетери… того господина. И узнал, что он погиб! Сгорел вместе со своим домом при чрезвычайно странных обстоятельствах. Семь трупов на пепелище нашли! И, говорят, не похоже, что угорели. Как будто, когда пожар начался, эти парни уже были мертвы. И огонь на другие дома не перекинулся! Усадьба сгорела дотла, а деревья, что вокруг росли, огнём даже не тронуты! Соседи, как ту ночь вспоминают, крестятся. А щенок, который приходил в банк, служит в Государевой Коллегии! И выглядит, несмотря на юные годы, так, что лично у меня сомнений нет: дело это он не оставит. Всё вверх дном перевернёт, но до сути доберётся. А мне с Коллегией связываться никак не с руки! Уж вы-то должны понимать, куда ниточка потянется.