Человек государев 4

Глава 4 Праздничный обед

— С Рождеством, Миша! — приветствовал меня Зубов, когда я утром спустился в столовую.

— Да не может быть! Ты уже на ногах? — изумился я.

Зубов развёл руками.

— Сам удивился. Думал, после таких приключений до обеда просплю. И вот, поди ж ты. Поднялся бодрым, свежим, да ещё в такую рань!

«Поди, поди, — проворчал Захребетник. — В следующий раз не буду тебя магией подпитывать, тогда попрыгаешь».

И поспешил спрятаться — лежащая у ног Зубова Принцесса вскочила и оглушительно залаяла.

— Каких таких приключений? — удивилась Ирина Харитоновна.

— Да мы с Григорием колядовать ходили, — отшутился я. — Предлагаю считать твой ранний подъём рождественским чудом… С Рождеством, Григорий! С Рождеством, Ирина Харитоновна!

Мы обнялись и расцеловались.

— Гав! — напомнила о себе Принцесса.

Я рассмеялся, потрепал её по загривку и заверил:

— Подарки я для всех приготовил. Тебе тоже припас.

Оказалось, что Зубов и Ирина Харитоновна также озаботились подарками для меня.

Зубов вручил мне новенький овчинный тулуп. И сразу предупредил, что время от времени будет его заимствовать для прогулок с Принцессой. Ирина Харитоновна преподнесла нам с Зубовым собственноручно связанные шарфы и рукавицы: Зубову красный комплект, мне синий. А на празднично накрытом столе, среди тонкого фарфора и начищенного серебра, нас дожидался гусь, запечённый с яблоками.

Ирина Харитоновна позавтракала с нами и заспешила — собиралась в гости. После её ухода Зубов, вместо кофейной чашки держащий в руке бокал с шампанским, объявил:

— А теперь нам нужно серьёзно подумать, Миша.

— Давай как-нибудь в другой раз? — взмолился я. — Серьёзных дум мне на работе хватает, позволь хоть дома отдохнуть. Сегодня Рождество, в конце концов.

Зубов укоризненно посмотрел на меня.

— Вот именно, что Рождество! Приглашений куча. — Он кивнул на серебряный поднос, куда Ирина Харитоновна складывала визитные карточки тех, кто наведывался в гости в наше отсутствие, записки и открытки. Ворох накопился и впрямь изрядный. — Надобно определиться, куда мы с тобой идём на рождественский обед в первую очередь, куда потом, куда вечером…

«Ясно. Экскурсия „Ползком по барам“, — загоготал Захребетник. — Отличный план, мне нравится!»

— А вариант так и остаться там, куда мы придём на обед в первую очередь, не рассматривается?

— Ты что, Миша! — изумился Зубов. — Для чего же сидеть в каком-то одном доме, ежели можно посетить несколько? Вот, к примеру. — Он придвинул к себе серебряный поднос и принялся рыться в бумажном ворохе. — Начать предлагаю с ротмистра Данилова. Это мой хороший друг, я крёстный у его сынишки. К тому же живёт он недалеко, женат на грузинке из княжеского рода, а кухарку его супруга привезла с собой. Таких блюд, какие подают у них, ты нигде не попробуешь, уверяю!

— Ну, допустим, — засмеялся я. — Дальше?

— Дальше! — Зубов выхватил из вороха ещё одно приглашение. — Дальше мы, как просвещённые люди, просто обязаны посетить литературные чтения в салоне госпожи Блавацкой. Кормить там, сразу предупреждаю, не будут — сыры, тарталетки да прочая ерунда, — но вино подают неплохое.

— Литературные чтения? — переспросил я.

Зубов поморщился.

— Ну да. Будут читать стихи и беседовать о всяком возвышенном.

— Не наблюдал за тобой склонности к поэзии и всякому возвышенному…

— Чего это не наблюдал? — оскорбился Зубов. — Я, между прочим, книжку, которую ты мне дал, прочёл! Уже почти всю. Ну, половину точно. И возвышенное я люблю. Особенно барышень.

— Ясно, — засмеялся я.

— Да не переживай, надолго мы у Блавацкой не задержимся. Час-два, не больше. Зато потом… — Зубов подмигнул и вытащил приглашение, напечатанное на плотном тиснёном картоне с золотым обрезом. — Рождественский вечер в доме Головиных! Вот уж где точно скучать не придётся. Головины ух какие вечера закатывают! Тут тебе и бал, и фейерверк, и шампанское рекой…

— Дай-ка.

Я взял у Зубова приглашение и увидел, что адресовано оно мне. Нина Леонидовна Головина сообщала, что будет сердечно рада меня видеть. Зубова это, впрочем, нимало не смущало, он отчего-то не сомневался, что приглашены мы оба.

— Кое-кто, как я вижу, на балу в Думе времени зря не терял, — Зубов подмигнул. — Ну что, дружище? Как тебе план?

— Превосходный, — опередил меня Захребетник. — Пойду собираться!

Из дома ротмистра Данилова после угощения, приготовленного хвалёной грузинской кухаркой, мы не вышли, а выкатились.

— Я думал пешком пройтись, — сказал, отдуваясь, Зубов, — салон Блавацкой тут неподалеку. Да, видать, придётся извозчика брать. Пешком, боюсь, не дойдём.

— Зато ты трезвый, — сказал я. — Хотя выдул уже никак не меньше двух бутылок.

— Да ещё бы опьянеть, при такой-то закуске! Ничего, всё впрок. Помяни моё слово: у Блавацкой кормить не будут.

Зубов не ошибся, к столу в салоне госпожи Блавацкой не приглашали. Предлагали только вино и лёгкие закуски.

Я занял место в одном из дальних кресел и с интересом рассматривал публику, так как никогда прежде не бывал в литературных салонах. Когда вдруг услышал голос, заставивший меня подпрыгнуть.

— … Ни в коем случае! — резко сказала барышня, стоящая посреди гостиной спиной ко мне. — Я, как литературный критик, смею вас заверить, что автор хотел сказать своим произведением вовсе не это!

Барышня знакомым жестом отбросила назад коротко остриженные волосы.

А я, пригнувшись, поспешил к выходу. Найдя Зубова, прошипел:

— Григорий, мы уходим!

— Почему? — удивился Зубов.

— Если коротко, то спасаемся бегством.

— А подробнее?

— Подробнее объясню, когда спасёмся.

Зубов с видимым сожалением попрощался с бледной до прозрачности брюнеткой — он, оказывается, уже успел завести беседу «о возвышенном».

Мы отыскали хозяйку салона, спешно попрощались и ретировались.

— Что стряслось? — спросил Зубов, когда мы оказались на улице. — Ты увидел иностранного шпиона, который не должен знать тебя в лицо?

— Хуже, Григорий. Гораздо хуже.

Я рассказал о просто Марии. Зубов присвистнул.

— Ты не говорил, что эта сумасшедшая в Москву подалась.

— Да я понятия не имел, куда она подалась! И интересоваться не планировал. Но, видимо, верно говорит один мой коллега: Москва — маленькая деревня. Норд А. теперь, изволите ли видеть, литературный критик!

— Может, она о тебе уже и думать забыла? — предположил Зубов. — Сказала ведь тогда, что тебя бросает.

— Может быть. Но выяснять, что творится в голове у этой дамы мне, знаешь ли, почему-то не хочется. Вдруг не забыла? Вдруг снова вцепится как клещ?

— Н-да, — рассудил Зубов, — и такое может быть. С некоторыми барышнями бывает: чем дальше от себя отпихиваешь, тем резвее назад бегут… Ну, что тут сказать. Держись подальше от литературных салонов. Авось, повезёт, и больше не встретитесь.

— Угу. Извини, что заставил уйти…

— Ай, не бери в голову. — Зубов беспечно махнул рукой. — Вот ежели бы ты меня из-за стола Данилова вытащил или с ёлки госпожи Головиной, тогда бы я взгрустнул. А тут не больно и хотелось. Зашли, хозяйке почтение засвидетельствовали, ну и будет с неё. Тем более что жрать там нечего, а вино в этот раз паршивое.

К Головиным решено было идти пешком, чтобы не появиться в гостях неприлично рано.

Зимний день короткий, и пока мы дошли до усадьбы Головиных в Большом Успенском переулке, вокруг уже стемнело. Зато огромный дом, украшенный портиком и белоснежными колоннами, сиял в темноте огнями. Зубов напрасно опасался, что мы придём слишком рано: судя по количеству экипажей, заполонивших переулок, гостей собралось уже немало.

Прелестная Нина Леонидовна Головина в серебристом платье, с переливающимися бриллиантовым блеском снежинками в волосах, встречала гостей у входа.

Тому, что я пришёл не один, Нина Леонидовна не удивилась. Познакомилась с Зубовым, предложила нам проходить в залу и чувствовать себя как дома.

Предлагалось это, судя по тому, что я увидел, всем гостям. Кавалеры и дамы вели себя непринужденно, смеялись, играли в шарады и фанты. В большом зале звучала музыка.

Зубов потащил меня играть в шарады. Вскоре я заметил, что весьма милое создание, сидящее на соседнем стуле, отчаянно строит мне глазки. Когда игра закончилась, я пригласил соседку танцевать.

Во время танца заигрывание продолжилось. Я в ответ охотно рассыпал комплименты — барышня, назвавшаяся Аделаидой, мне нравилась. После второго танца моя партнёрша объявила, что устала.

Мы отошли в дальний конец зала и встали у окна. Оно было задрапировано шторой, свисающей до самого пола. Я по просьбе Аделаиды принёс ей бокал шампанского.

— Ах, — сказала Аделаида, сделав глоток. — У меня закружилась голова!

И грациозно прислонилась ко мне. Это уже был намёк — прозрачней некуда.

Я забрал у Аделаиды бокал, поставил на подоконник. Отступил за штору, обнял Аделаиду и поцеловал. Девушка с готовностью ответила.

И всё шло прекрасно до тех пор, пока не вмешался Захребетник. Моя рука сама собой сдвинулась на ягодицу Аделаиды и крепко её сжала.

— Хороша! — объявил Захребетник, отрываясь от губ Аделаиды и нагло глядя ей в глаза.

Аделаида на мгновение застыла. Затем взвизгнула, влепила мне пощёчину и убежала.

«Чего ты дуешься? У меня просто не было больше сил наблюдать творимый вами разврат!»

Я разъяренно молчал. Удалился из бальной залы в помещение, где было организовано что-то вроде гардероба, прислонился к стене между висящими на вешалках шубами и набирался сил для того, чтобы высказать Захребетнику всё, что думаю.

«Удивительно легкомысленная девица, — продолжал вещать Захребетник. — Она тебя знает меньше часа и уже целоваться лезет».

«Ну и с чего ты взял, что я что-то имею против⁈»

«Я имею! Эта вертихвостка нам не подходит».

«А кто подходит? Головина?»

«И она не подходит».

«Тогда что я здесь вообще делаю⁈»

«А ты для чего сюда пришёл? Разврат творить?»

«Да ну тебя».

Я принялся осматривать вешалки, отыскивая своё пальто.

«Ты что, уходить собрался?» — забеспокоился Захребетник.

«Нет, ну что ты! Я сейчас вернусь в зал. Всю жизнь мечтал стать гвоздём вечеринки».

«Даже не вздумай. — Захребетник пристроил пальто, которое я начал было стаскивать с вешалки, обратно. — Оставайся, развлекайся, обзаводись полезными связями. Только барышень не трогай, не посоветовавшись со мной. А косых взглядов не опасайся, никто ничего не заметил. Если бы девчонка хотела, чтобы заметили, вопила бы во всю ивановскую… Возвращайся, слышишь!»

И он решительно зашагал обратно.

Захребетник как в воду глядел: никто из находящихся в зале инцидента то ли действительно не заметил, то ли из деликатности сделал вид, что ничего не было. Аделаида при виде меня сердито фыркала и отворачивалась, а больше никаких изменений не произошло.

— Пр-р-рекрасно время провели! — сказал покачивающийся Зубов, когда мы садились на извозчика.

Он попытался обернуться, чтобы отправить какой-то барышне воздушный поцелуй, и едва не упал.

— Прекрасно, — согласился я, хватая Зубова за хлястик шинели.

Усевшись в пролётку, я сунул руку в карман пальто. И удивленно вытащил оттуда сложенный вчетверо листок бумаги, пахнущий духами.

'Михаил Дмитриевич, Вы негодяй! — сообщала записка. — Я Вас никогда не прощу! Но если всё же хотите попытаться вымолить моё прощение, вот адрес.

Ненавидящая Вас Аделаида К.'

Захребетник, прочитав послание, заржал в голос.

«Подарки!» — сказал Захребетник, когда я утром следующего дня шёл на службу.

«Какие?»

«Рождественские. Мы с тобой хотели Колобку что-нибудь купить в качестве благодарности, помнишь? И Софье Андреевне тоже непременно нужно».

«Ну вот и где ты раньше был? Рождество уже прошло!»

«Не страшно. Рождество прошло — Новый год на носу. Скажешь, что это у тебя на родине такая традиция — дарить подарки не на Рождество, а на Новый год».

«Впервые слышу, чтобы где-то водились такие дурацкие традиции, — проворчал я. — Но подарки нужны, тут ты прав».

Что подарить Колобку, я придумал быстро. Вспомнил его рассказ о том, как дети утащили отцовскую меховую шапку, чтобы смастерить из неё гнездо для птичек. Птички, разумеется, не возражали. И к тому времени, когда пропажа обнаружилась, шапка представляла собой натуральное птичье гнездо. Вернуть этот предмет в состояние «можно надеть на голову» не смогла бы уже никакая чистка.

Колобок стоически носил шапку, которую связала его супруга. Ловчинский, глядя на Колобка, однажды тихонько сказал мне, что если он когда-нибудь женится, надевать на себя вещи, изготовленные женой, не согласится даже под угрозой смертной казни. Ибо, по его мнению, истинное назначение такого рода предметов — отпугивать от супруга представительниц противоположного пола.

Таким образом, над вопросом, что подарить Колобку, я долго не думал. Даже знал, где купить, — в Гостином дворе пробегал мимо нужной лавки. А вот подарок Софье Андреевне поставил меня в тупик.

Конфеты? Несерьёзно.

Духи? Но я понятия не имею, какие ароматы она предпочитает…

«Тю! — вмешался Захребетник. — О чём тут думать? Купи цацку».

«Чего?»

«Ну, украшение. Брошку там или бусы».

«А если Софья Андреевна подумает, что я за ней ухаживать пытаюсь?»

«Да мало ли что она подумает? На цацке ведь не написано, кто её подарил, носить можно безбоязненно. А приятно девушке будет, вот увидишь… Короче, в обеденный перерыв сбегай в ювелирный, присмотрись».

«А после работы сбегать нельзя?»

«Нет».

«Почему?»

«Потому что работа у тебя такая, что в любой момент может случиться что угодно и затянуться на неделю. Вызовет Корш, выдаст новое задание, ты зароешься с головой и обо всём остальном думать забудешь. Потому и говорю: сходи сейчас присмотрись, пока тишина».

Звучало резонно. Да и ювелирных магазинов рядом полно, Кузнецкий мост всё-таки. Самая модная улица города.

В обеденный перерыв я совершил рейд по ювелирным магазинам.

Рябить в глазах у меня начало уже во втором. К третьему я вовсе перестал соображать, что мне показывают продавцы. Собирался вернуться в управление пообедать, а поход продолжить после, когда передохну, но заметил на другой стороне улицы ещё один ювелирный.

Выставленный в витрине плакат обещал в честь Рождества небывалые скидки.

«Надо брать!» — объявил Захребетник.

Я вздохнул и перешёл улицу.

Колокольчик у двери мелодично звякнул. Ко мне немедленно подскочил услужливый продавец. После трёх предыдущих посещений мне начало казаться, что этих малых изготавливают в каком-то тайном месте по единому стандарту.

— Здравствуйте, сударь! Что вам угодно? Желаете взглянуть на изделия для мужчин или дам?..

Я, вздохнув, поздоровался и приготовился отвечать, что мне угодно взглянуть на украшения для дам. Когда взгляд вдруг упал на неё.

На прилавке сидела золотая жаба с рубиновыми глазами и монеткой во рту.

И что это была за жаба! Гранд-жаба! Голиаф среди Давидов! Если все прочие жабы, которых мне доводилось видеть, легко уместились бы в кулаке, то эта была размером с мою голову, не меньше.

— Я желаю приобрести вот это, — объявил я, уверенно подходя к прилавку и ткнув пальцем в гранд-жабу. — Сколько она стоит?

— О, прошу прощения, сударь, она не продаётся, — рассмеялся продавец.

— Отчего же? Я готов предложить хорошую цену.

— Нет-нет, увы! Это, можно сказать, оберег. Жаба приносит нам удачу в торговле. Видите монетку у неё во рту?

— Вижу. Но должен сказать, что никогда не слышал о таких оберегах.

— Ничего удивительного, сударь. Это китайское поверье, в наших краях такие фигурки не распространены.

— А у вас она откуда?

— Её изготовил господин Розенкранц.

— Господин Розенкранц? Кто это?

— О, сударь, — удивился продавец. — Неужели вы не слышали? — Он придвинул ко мне визитку магазина: «Ювелирные украшения Розенкранца. Выбор государыни». — Господин Розенкранц — знаменитый ювелир! Самый известный в России. Он обслуживает вдовствующую государыню. Все украшения, которые она носит, господин Розенкранц изготовил самолично. Так же, как всё, что вы здесь видите, — продавец обвёл рукой магазин.

— Так-таки всё? — усомнился я. — Я, конечно, не специалист, но мне отчего-то кажется, что на то, чтобы изготовить всё, что я здесь вижу, десятка жизней не хватит.

— Н-ну… — Продавец замялся.

— Василий хотел сказать: всё, что вы здесь видите, изготовлено по рисункам господина Розенкранца, — вмешался человек с солидными залысинами, давно уже прислушивающийся к нашей беседе. Он поклонился. — Разрешите представиться: Матвей Тараскин, управляющий. На то, чтобы трудиться над каждым украшением самолично, у господина Розенкранца, как вы совершенно верно заметили, времени не хватает. Однако не извольте сомневаться: к созданию этих произведений искусства он не подпускает никого! Рисунки господин Розенкранц создаёт только сам.

— Вот оно что, — медленно проговорил я. — Рисунки… А на эти рисунки можно взглянуть?

— О, разумеется! — Управляющий расплылся в улыбке. — Мы храним их для истории, уже несколько альбомов набралось… Одну секунду, я покажу.

Он открыл неприметную дверь в глубине магазина и исчез.

Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Неужели не пустышка? Неужели не пустышка⁈ Если бы не Захребетник, я едва ли сумел бы удержать себя в руках. А благодаря ему удавалось сохранять безмятежное и даже скучающее выражение лица — хотя на самом деле хотелось заорать: «Ну где ты там копаешься, чёрт бы тебя побрал!»

Наконец управляющий вернулся с толстым альбомом в руках. Альбом был оплетен в зелёный бархат, в таких обычно хранят семейные фотографии.

— Вот, извольте.

Управляющий положил альбом на прилавок и открыл.

Я впился глазами в рисунки. Выполнены они были тонким пером, и выполнены действительно мастерски. Лёгкая стрекоза, которую я увидел на первой странице, как будто готовилась вспорхнуть и улететь.

Но я смотрел не на стрекозу. А на вычерченный тем же пером иероглиф в углу рисунка.