Человек государев 4

Глава 9 По следу одержимого

Церковь Михаила Архангела мы увидели издалека. Пять золотых куполов и колокольня возвышались над селом, служа ориентиром извозчику.

«Красиво, — прокомментировал Захребетник, разглядывая храм моими глазами. — Умеют же строить, когда захотят. Я хочу посмотреть, что там внутри».

«А разве тебе можно…»

«Ты меня что, за мелкого беса принимаешь? — перебил он меня со смехом. — Думаешь, меня на пороге скрутит в корчах? Пффф!»

Он перехватил управление и обернулся к Ловчинскому.

— Давай разделимся, чтобы быстрее отца Василия найти. Я в церковь загляну, а ты посмотри вот там, — Захребетник указал на строения за церковью. — Очень похоже, что это его дом.

— Без проблем, Миша.

«Ну что, посмотрим на твоего тёзку?» — спросил Захребетник, подходя к церкви.

Оказавшись внутри, он на несколько мгновений замер. Осмотрелся и прямиком направился к иконе Архангела Михаила. Остановился напротив и стал буравить её взглядом, смотря в глаза нарисованному архангелу. Я не понимал, откуда у Захребетника такой интерес, но не мешал ему. Коли уж он может войти в храм, то пусть делает что хочет.

«Непохож, — наконец хмыкнул Захребетник. — Даже близко непохож».

«А ты прямо в курсе, как он выглядит?»

«Представь себе, в курсе, — рассмеялся он. — Встречался, знаешь ли, и не раз. Видел во всей славе и силе, как говорится».

Голос Захребетника сделался странным, гулким и возвышенным.

«Он архангел, Миша. Первый, вставший против мятежных ангелов. О, ты и представить себе не можешь его мощь и его гнев! Небесный архистратиг, сражавшийся с Сатаной, когда тот поднял бунт. И низвергнувший его вместе с падшими ангелами. Он тот, кто призовёт мёртвых на Страшный суд и будет плакать о судьбе их».

Когда он замолчал, тишина показалась мне оглушительной.

«Впрочем, я зря пеняю иконописцу: с помощью обычных красок и не передать его внешность».

Резко вернув мне управление, Захребетник буркнул: «Я посмотрел всё, что хотел. Иди, там Ловчинский уже нашёл вашего эксперта».

Прежде чем уйти, я купил у старушки свечу и поставил её возле раскритикованной иконы. Может, Захребетнику она и не понравилась, а вот мне пришлась по душе.

Отец Василий оказался сухоньким священником с добрыми глазами и отеческой улыбкой. Но когда он увидел меня, то взгляд его стал пристальным и пронизывающим, будто он просвечивал меня икс-лучами. Мне даже показалось, что он разглядел во мне Захребетника и сейчас начнёт его изгонять.

«Пф! — Захребетник фыркнул. — Изгонялка не отросла на меня замахиваться».

Он мысленно изобразил, как демонстративно отворачивается от батюшки. И тот это почувствовал! Отец Василий удивлённо поднял брови, моргнул несколько раз и тряхнул головой, словно прогоняя наваждение. Пожал плечами и спросил:

— Чем могу быть полезен господам из Коллегии?

— Мы к вам по рекомендации нашего коллеги, Цаплина Игоря Владимировича. Он сказал, что вы лучший специалист по одержимости.

— Игорь Владимирович мне льстит. В меру своих скромных сил, — он улыбнулся, — я немного разбираюсь в вопросе и занимаюсь изгнанием бесов из одержимых. И проконсультирую вас, если это будет возможно.

Ловчинский уже хотел пуститься в объяснения, но я молча достал коробочку с медальоном и протянул священнику.

— Что это у вас?

Он откинул крышку, и его взгляд тут же стал жёстким и холодным. А губы сжались в тонкую ниточку.

— Очень интересно.

Рука священника скользнула над артефактом, и воздух задрожал под его ладонью. Медальон звякнул, подпрыгнул на месте и окутался тёмной дымкой.

— Куда⁈

Худые пальцы сжались, и дымка вспыхнула язычками пламени. Секунда — и медальон замер на дне коробочки. Отец Василий встряхнул рукой и захлопнул коробочку.

— Этот артефакт я у вас изымаю, — строго заявил он.

Ловчинский возмущённо вскинулся, но священник остановил его жестом. Он будто преобразился и теперь уже казался не добрым сельским батюшкой, а строгим инквизитором.

— Чёрная магия и проклятые вещи, действием касающиеся души человеческой, находятся в ведении Церкви. Надеюсь, вы не будете оспаривать эти пункты Уложения?

— Не будем, ваше высокопреподобие, — разочарованно вздохнул Ловчинский. — Однако эта вещь является уликой. И не в простом расследовании, а в деле о поджоге в московском управлении Коллегии.

— И о магическом воздействии на государева служащего, — добавил я. — Сами понимаете, ваше высокопреподобие, мы не можем просто так отдать её.

Отец Василий кивнул, одобряя мои слова.

— Поверьте, я изымаю артефакт не по своей прихоти. Даже разряженный, он представляет опасность для обычного человека. Я выпишу вам бумагу от епархии, чтобы к вам не было претензий.

— И нам всё ещё нужна ваша консультация, чтобы выйти на след того, кто подсунул этот медальон нашему сотруднику.

На пару секунд он задумался.

— Понимаю и расскажу вам всё, что смогу. Взамен же попрошу об одной вещи: вы должны будете уведомить меня, когда найдёте колдуна.

Мы с Ловчинским переглянулись. Всё понятно — у батюшки и его коллег будут свои вопросы к этому господину. И пожалуй, такой союзник нам пригодится, если это окажется придворный ювелир. Против Церкви партия вдовствующей государыни не сможет играть в открытую.

— Конечно, ваше высокопреподобие. Мы обязательно сообщим, когда выйдем на его след.

— Тогда идёмте, — отец Василий улыбнулся, превращаясь обратно из инквизитора в улыбчивого батюшку, — выпьем чаю, и я попробую вытащить из медальона подробности.

Чай у него оказался выше всяких похвал, а яблочное варенье пахло летом, теплом и ярким солнцем. Пока мы чаёвничали, отец Василий интересовался здоровьем Цаплина, сокрушённо качал головой и обещал послать ему какие-то настои для лечения. И лишь осушив пару стаканов, он взялся за коробочку с медальоном.

— Так-так, посмотрим, что я смогу вытащить.

Он долго сидел над проклятым артефактом. Тыкал его пальцами, смотрел то одним глазом, то другим. Чертил над ним в воздухе какие-то символы, принюхивался и шептал что-то одними губами. На лбу у него выступили бисеринки пота, а руки под конец «диагностики» еле заметно дрожали.

— Что же, — священник устало откинулся на спинку стула, — очень хорошо, что вы приехали ко мне сразу. Давненько я не встречал такого опасного проклятия.

Мы с Ловчинским обратились в слух, а отец Василий налил себе чаю и принялся рассказывать.

— Артефакт, без сомнения, сделан в европейской традиции. Колдун обучался не у нас, его работа больше похожа на образцы из германских княжеств. Впрочем, это может быть и Северная Италия. Но изготовлен медальон здесь, в России. Причём работа свежая: от года до двух, не больше.

Мы с Захребетником поставили галочку в пользу придворного ювелира.

— Как эту штуку пронесли через магическую охрану? — спросил Ловчинский.

— Самым обычным образом. Артефакт находился в спящем состоянии и не проявлял опасных эманаций. Думаю, активация произошла в тот момент, когда человек попытался его выложить. Но он был обречён с первой же минуты, только прикоснувшись к проклятой вещи.

— А что было внутри? — пришёл мой черёд задавать вопросы.

— В каком смысле?

— Ну, там же была заключена какая-то сущность, верно? Которая и захватила человека, сделав одержимым. Это какой-то бес или злой дух?

Священник пожевал губами.

— Была, верно. Если вам интересны такие подробности, то это был хуапигуй. Один из тёмных духов с Востока.

— Китай? — не удержался Захребетник.

— Да, Китай, — отец Василий кивнул. — Оттуда везут много разных «диковинок», среди которых попадаются весьма неприятные.

Я поставил вторую галочку напротив ювелира. Улики, конечно, косвенные, но прямо указывающие на любителя иероглифов.

Мы ещё немного помучили отца Василия вопросами, но ничего, что помогло бы найти заказчика, не услышали.

— Церковь, — сказал он нам на прощание, — не меньше вашего хочет увидеть создателя этого артефакта. Так что я жду от вас весточки, когда вы выйдете на его след.

— Предлагаю искать обычным образом, — предложил Ловчинский, пока мы катили обратно в Москву. — Старые добрые методы, в отличие от магии, никогда не подводят.

— Согласен. С чего начнём?

— Поедем к нему домой. Опросим родных, узнаем, с кем он общался в последнее время, не было ли странностей в поведении. Пройдём всю цепочку и найдём, кто подсунул Воробьёву амулет.

Так мы и сделали, не откладывая в долгий ящик. Но с первых же слов вдова Воробьёва нас огорошила:

— Ничем не могу вам помочь. Последние три месяца он не жил здесь и не общался со мной.

Женщина окатила нас ледяным взглядом.

— Почему?

— Это личное. — Она поджала губы. — Я бы не хотела об этом говорить.

— Елена Викторовна, вы не совсем понимаете положение дел. Смерть вашего мужа произошла при очень неприятных обстоятельствах. Идёт официальное расследование, и если вы не желаете рассказывать нам в домашней обстановке, мы будем вынуждены вызвать вас в Коллегию официально. Поверьте, там не слишком уютная обстановка, да и нам придётся спрашивать вас по-другому.

Воробьёва не стала упорствовать, нет. Вместо этого она просто разрыдалась. Нам пришлось почти четверть часа успокаивать её, чтоб узнать обстоятельства произошедшего.

Полгода назад у них начались размолвки с мужем. Он стал резок, раздражителен и холоден. Стал часто задерживаться на работе и уезжать в выходные по делам. В конце концов оказалось, что у него появилась молодая любовница. А ко всему выяснилось, что он заложил имение и спустил на неё все деньги. Разразился скандал, и Воробьёв съехал.

— К ней! Представляете? Взял и стал с ней жить, рассорившись со всей роднёй!

Адрес этой самой любовницы мы тоже выяснили. И сразу же отправились туда, собираясь допросить и её.

Воробьёв снимал для себя и своей пассии меблированные комнаты в доходном доме на Маросейке. Место престижное и весьма недешёвое. И никого «с улицы» туда не пускали и обсуждать постояльцев не собирались. Но стоило помахать красными корочками Коллегии, как швейцар превратился в саму любезность, а хозяйка дома выскочила к нам навстречу и готова была во всём нам содействовать.

Увы, но любовница Воробьёва ещё вчера вечером упорхнула из гнезда.

— Съехала, ваше благородие. С вещами, аж пять чемоданов добра набралось, — наябедничала хозяйка.

Комнаты мы обыскали, но обнаружили вещи только покойного Воробьёва. В которых мы не нашли ни единой зацепки. А его любовница не оставила нам даже случайно оброненной заколки.

По подсказке Захребетника я приказал позвать горничных. И мы с Ловчинским побеседовали с каждой наедине. Он им улыбался и обаял своей харизмой, а я задавал вопросы по нашему делу. И наши старания дали результат.

— Приходил к ним три дня назад, — рассказала одна из горничных, — усатый господин, с тросточкой и в котелке. На вид приличный, а как зашёл, так они чуть ли не кричать начали. Я специально не подслушивала, не подумайте, но в коридоре всё слышно было.

— О чём они говорили?

— Постоялец наш, Ипполит Валерьянович, кричал, мол, знаешь, где я работаю? Да я тебя арестую сейчас самолично и на каторгу отправлю. А тот, усатый, ему отвечал: руки у тебя коротки меня арестовать. А ты у меня вот, в кулаке весь. Я тебя за самое дорогое держу, значится, за деньги. Все твои долги у меня, до копеечки выкуплены. Я тебя по миру могу пустить и в долговую тюрьму до самой смерти законопатить. Ты, такой-сякой, от позора никогда не отмоешься и сдохнешь в нищете. Так что никуда не денешься, сделаешь всё, что тебе скажу.

— А женщина, та, что с Ипполитом Валерьяновичем жила, она ничего не говорила?

— Нет, даже слова не сказала. Пока они ругались, она коридорного вызвала и приказала самовар с чаем принести.

Отпустив горничную, Ловчинский задумчиво потёр подбородок, несколько секунд пялился в потолок, а затем щёлкнул пальцами и вскочил.

— Вот что, Миша. Ты здесь заканчивай с прислугой, может, что-то ещё выяснишь. А я съезжу кой-куда. Если этот тип долги Воробьёва скупил, то всегда следы можно найти, если знать, где искать.

— И ты знаешь?

— А как же, — он довольно прищурился. — Есть у меня знакомцы, кто в этих делах разбирается. Давай тогда вечером, как закончим, встретимся в той ресторации возле управления.

Напрашиваться с ним смысла не было — такие деликатные дела обсуждают один на один, без посторонних. Так что я продолжил опрашивать прислугу. Но, увы, так больше ничего интересного и не узнал. Только выслушал пересказ той ссоры Воробьёва с усатым господином ещё в двух вариантах.

«А давай-ка, Миша, вниз спустимся и со швейцаром поговорим».

«Думаешь, он с улицы разговор слышал?»

«Это вряд ли. А вот кое-что другое он вполне может знать».

Захребетник перехватил управление, попрощался с хозяйкой доходного дома и направился к выходу. Швейцар хотел открыть перед ним дверь, но Захребетник остановил его жестом.

— А скажи-ка, любезный, ты вчера дежурил?

— Я, ваше благородие.

В руке Захребетника появилась купюра.

— Видел, как уезжала барышня из пятнадцатой квартиры?

— Как есть, ваше благородие. Я ей сам извозчика звал да чемоданы грузил.

— А куда она отправилась, узнать нельзя?

— Почему же нельзя, очень даже можно.

Купюра перекочевала в ладонь швейцара.

— Иваныч, что её отвозил, всё помнит, а ежели его уважить, так и вам расскажет.

— Зови своего Иваныча. Скажи, не обижу, щедро награжу за помощь.

«Учись, Миша, как с людьми работать надо», — шепнул мне Захребетник.