Человек государев 4

Глава 2 Артист

Наступила изумленная пауза. Первой отмерла Софья Андреевна, которая так и стояла в дверях.

— Правда, Иван Карлович⁈ Вы не шутите?

— Да какие шутки, когда здесь такое творится, — проворчал Корш. — Ведь не появись я сегодня, вы и впрямь уже бы под арестом сидели! Давно надо было гнать этих дураков, да всё медлили. Ждали, что, может, будет толк… В общем, пока руководство назначило меня, а там поживём — увидим.

— Ух, Иван Карлович! — обрадовался Ловчинский. — Уж с вами-то мы горы свернём!

— Свернём непременно. И коли уже начали о делах, сообщу сразу: всё прочее сейчас надо отодвинуть в сторону и заниматься прежде всего нефритом. Пока мы рот разевали, дело это обрело нешуточный масштаб.

— Людей у нас мало, Иван Карлович, — вздохнул Цаплин. — С ног сбиваемся!

Корш кивнул.

— Знаю. И высшее руководство тоже в известность поставил. Будут вам люди. Отдел расширим в самом скором времени, обещаю. Ну и ещё одна новость. — Корш посмотрел на меня. — Верно ли я понял, что на след нефритового магната отдел вышел благодаря усилиям господина Скуратова?

Я покачал головой.

— Никак нет, ваше превосходительство. Все работали, не только я.

— Господин Скуратов скромничает, ваше превосходительство, — наябедничал Колобок. — Он это дело с самого начала вёл! И Лепёхина отследил, и его записную книжку нашёл, и при передаче нефрита ухитрился присутствовать.

— Господин Скуратов большой молодец, — присоединился к Колобку Цаплин.

— Рад слышать, что новый сотрудник так удачно влился в ваши ряды, — бросив на меня быстрый взгляд, улыбнулся Корш. — Однако руководство считает необходимым отметить заслуги всего отдела. Насколько я знаю, вы, Игорь Владимирович, не раз подавали прошения об увеличении нормы малахириума, который вам выдаётся?

Цаплин вздохнул.

— Подавал, и не раз. Сами посудите, ваше превосходительство: при тех нормах, что сейчас выделяют, любые худо-бедно серьёзные заклинания получается использовать едва ли три-четыре раза. А после всё! Дальше либо до конца месяца на голодном пайке сиди, либо столько бумажек написать требуют, что, покуда пишешь, забудешь, чего хотел. А изготовителей амулетов за руки, видать, никто не хватает. — Цаплин кивнул на стол, заставленный магическими приборами. — Взять, к примеру, хотя бы одни только защитные заклинания… Ведь с каждым днём всё хитрее становятся! И всё больше ресурса нужно на то, чтобы с ними работать. Где это видано, скажите мне, чтобы какой-нибудь лавочник на сейф такую защиту ставил, какую с нашим ресурсом покуда вскроешь, сто потов сойдёт? Куда это годится?

— Никуда не годится, — согласился Корш. — Посему согласно приказу с сегодняшнего дня вводятся новые нормы расхода малахириума! Руководство ознакомилось с вашими прошениями и постаралось учесть все детали. Надеюсь, что и вы, и ваши коллеги будут удовлетворены.

— Да быть не может, — пробормотал Цаплин. — Это просто праздник какой-то!

— Ну отчего же какой-то, Игорь Владимирович? — Корш снова улыбнулся. — Праздник у православных людей вполне понятный, завтра Рождество Христово! А для того чтобы вы достойно его встретили, каждый из вас премирован денежной суммой в размере жалованья… Да-да, Софья Андреевна, к вам это тоже относится! Как только закончите с делами, извольте проследовать в бухгалтерию и получить. Кроме того, — Корш повернулся к Колобку. — В канцелярию уже доставили подарки для ваших детишек, Пётр Фаддеевич. Я увидел — сам загляделся. Игрушечный Дед Мороз в бархатной шубе, с посохом, везёт саночки. А на саночках мешок, доверху набитый лакомствами! Там и конфеты шоколадные, и пряники, и мармелад, и чего только нет. Я краем уха слышал, что в государевом дворце на ёлке, которую для детей придворных устраивают, такие же подарки раздавать будут. Надеюсь, и ваши дети останутся довольны.

Обалдевший Колобок хлопал глазами так же, как Цаплин, Ловчинский и Софья Андреевна. А Корш повернулся ко мне.

— Ну а вас, господин Скуратов, руководство решило отметить особо. В связи с тем, что вы уже не впервые проявляете необыкновенное служебное рвение, да к тому же, едва успев осмотреться на новом месте, начинаете преуспевать, решено не томить вас в звании коллежского секретаря.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — поклонился я. — Но я пока ещё губернский секретарь.

— Вот именно, друг мой, — усмехнулся Корш, — вот именно! Я помню, в каком звании вы находитесь. Отчего и говорю: руководством принято решение вас не томить и присвоить чин титулярного советника сразу, минуя коллежского секретаря.

Наступила пауза. Потом мои коллеги заговорили все разом.

— Ого!

— Рад за вас, Миша!

— Совершенно справедливое решение, Михаил Дмитриевич, вы этого достойны!

— Теперь ты, выходит, в одном чине с нами? Когда обмывать будем?

И это всё помимо Захребетника, вопящего: «А я тебе говорил!» — у меня в голове.

— Поздравляю, господин Скуратов. — Корш протянул мне руку. — Приказ о вашем назначении уже в канцелярии. И не забудьте на радостях получить премию, она, полагаю, будет нелишней… Ну а теперь — за работу, господа!

Корш остался сидеть в нашем кабинете. Пока Громов и Тишкин выметались со своих мест, Софья Андреевна и Цаплин информировали нового начальника о текущих делах.

Ловчинский помчался на почту. Мы с Колобком — в сыскное.

— Заждался уже вас, — проворчал Щеглов. — Где так долго пропадаете?

— Да как вам сказать, Глеб Егорыч, — усмехнулся Колобок. — Час назад мы были заняты, потому как нас арестовывали и ругали на чём свет стоит. А полчаса назад мы тоже были заняты, но по другой причине. Нас, видите ли, премировали.

— Шутить изволите, Пётр Фаддеич? — Щеглов недоверчиво посмотрел на Колобка.

— Никак нет, истинную правду говорю. Некоторых так даже в звании повысили, — Колобок кивнул на меня. — Причём не до коллежского секретаря, а сразу до титулярного советника. Ну и ещё одна новость: начальников наших уволили.

— Это которого начальника? — не понял Щеглов. — У вас же их два?

— Так я и говорю: обоих уволили.

Щеглов присвистнул.

— Чудеса да и только… А кто ж теперь-то начальником будет?

— А вот это, Глеб Егорыч, и впрямь чудо. Начальником у нас теперь его превосходительство Иван Карлович Корш.

Щеглов развёл руками.

— Слов нет! Поздравляю! Со всеми событиями сразу. Отмечать будете?

— Всенепременно. И вас тоже пригласим, не сомневайтесь.

— Буду иметь в виду, — кивнул Щеглов.

Разговаривали мы, шагая по коридорам сыскного отделения. Щеглов привёл нас к допросной комнате.

— Прошу, господа.

Он распахнул дверь.

Возле металлического стола сидел Кучков. Вся спесь с него слетела, как не было, выглядел господин предприниматель весьма помятым. То и дело пытался оглянуться на конвойного, стоящего за спиной.

Через несколько минут привели зевающего Николая Еремеева, курьера. Этот, напротив, казался посвежевшим и отдохнувшим. В тюремной камере он, как сообщил мне Щеглов, всё это время дрых сном праведника.

При виде Кучкова Еремеев помрачнел и объявил:

— Я молчать не стану, так и знай! Кабы хватило ума сообразить, что в этих ящиках на самом деле лежит, давно бы всю вашу шайку-лейку с потрохами сдал! С простыми ворами я знакомство водил, не скрою. А к такому, что до Государевой Коллегии касательство имеет, сроду не приближался. И приближаться не намерен.

Во время допроса Еремеев действительно искренне старался нам помочь. Кучков, надеющийся на снисхождение, тоже. Но вытянуть удалось немногое.

По сути, всё, что мы узнали: некто, носящий маску оперного певца и любитель ямайского рома, о котором говорила горничная Лепёхина, — одно и то же лицо. Кучков тоже вспомнил, что во время личных встреч «певец» любил рисовать непонятные знаки и замысловатые картинки.

Когда мы уже заканчивали, в сыскное позвонил Ловчинский.

На почте по его приказу проверили регистрационные журналы. Посылки на имя Еремеева отправлялись из разных мест, как правило, городов, находящихся недалеко от Москвы: Мытищ, Люберец, Подольска. Отправителем посылок неизменно значился Леонид Витальевич Совинов.

Ловчинский дозвонился до почтового отделения в Мытищах, последняя посылка была отправлена оттуда. Служащий, принимавший посылку, вспомнил, что принёс её пожилой китаец, едва говорящий по-русски. Адрес назначения и обратный адрес служащий списывал с бумажки, которая у китайца была с собой. На расспросы о знаменитом певце посланник только кивал и улыбался. Адресом отправителя была указана Большая Дмитровка.

Леонид Витальевич Совинов действительно проживал по указанному адресу, в этом Ловчинский убедился лично.

Без особого удивления он узнал у швейцара, что как минимум в половине случаев в дни, когда отправляли посылки, Совинов находился где угодно, только не вблизи Москвы. Певец был на гастролях в крупных российских городах, а то и за границей. Ну и, разумеется, никакого слуги-китайца швейцар у Совинова отродясь не видел.

— Я сейчас еду в отдел, — закончил Ловчинский. — Буду звонить в Подольск, Люберцы и далее по списку, вдруг узнаю что-то новое. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.

— Мы тоже почти закончили, скоро назад поедем, — сказал я. — В отделе увидимся.

— Пусто? — спросил Колобок, когда я положил трубку.

— Увы, — вздохнул я.

— Ну, что поделать. Видать, хватит с нас на сегодня рождественских чудес, пора и честь знать… Да не горюй, Миша, — Колобок хлопнул меня по плечу. — Поймаем мы этого мерзавца! Сердцем чую: либо скоро на след нападём, либо сам он глупостей наделает да в западню влетит. Кольцо-то вокруг него всё крепче сжимается… Меня чуйка ещё ни разу не подводила.

Попрощавшись с Щегловым, мы отправились назад в управление.

Спрыгнув с дрожек, увидели, как из дверей на широкое крыльцо выходит истопник Семёныч, выше головы нагруженный большими размалеванными листами плотной бумаги.

Листы норовили свернуться в трубку. Истопник их придерживал и бормотал сквозь зубы нечто мало похожее на рождественские псалмы.

— Семёныч! Это что ты такое тащишь? — окликнул кучер.

— Газеты, будь они неладны, — отозвался истопник.

— Да какие же это газеты?

— Да мне откуда знать? Я господских делов не ведаю. Меня позвал господин Круглов из пятого отдела и говорит: вот, Семёныч, собери да в печах пожги! А как я ему этакую дуру в печку засуну? Это надо на мелкие части рвать. Добро бы ещё одна или две, а их вона сколько! Проще уж на двор вытащить да в бочку запихнуть, где дворник мусор жгёт…

— Погоди, Семёныч. — Я присмотрелся. — Пётр Фаддеич, вы только полюбуйтесь! Это ведь стенгазеты. Вон и заголовок видно: «Даёшь усиление контроля за применением артефактов!»

— Они, окаянные, — подтвердил Семёныч. — Эти самые газеты и есть! В пятом отделе все коридоры ими были оклеены, я ещё утром, когда печи топил, видал. А нынче — мать честная! Все изодранные на полу валяются. Барышня у них там на четвёртом этаже есть — такая, собою видная, — так она эту газету ажно каблучками топтала. Чтоб ты, говорит, провалилась, проклятая! Сколько раз меня заголовки переписывать заставляли!

— Анна Никитична, — ухмыльнулся Колобок. — Темпераментная особа. Она в управлении недавно, видать, поэтому стенгазету на неё взвалили.

Мы вошли в здание. Перед тем как отправиться в свой кабинет, не отказали себе в удовольствии заглянуть на четвёртый и пятый этажи.

Там уборщицы подбирали с пола обрывки стенгазет и отмывали стены. По коридорам бегали счастливые сотрудники, перетаскивая обратно вещи и документы.

На четвёртом этаже посреди коридора беседовали сухопарый господин в пенсне, который пытался возражать Громову на общем собрании, и щёголь лет тридцати с напомаженными волосами и золотой цепочкой часов поверх мундира, пошитого из самого дорогого сукна.

— Прошу вас, Ипполит Валерьянович, позволить мне остаться на том месте, куда я уже перенёс вещи, — говорил щёголь. — Я их полдня перетаскивал! А теперь ещё полдня потрачу на то, чтобы обратно тащить.

— А я вас предупреждал, Артемий, голубчик, что всякому распоряжению, исходящему от руководства, прежде нужно дать отлежаться, а потом уж выполнять. Ежели, конечно, к тому моменту руководство распоряжение не отменит. Вы меня не послушали, поспешили — и вот результат.

— Да я думал, вы пошутили! — Артемий всплеснул руками. — Неужто я мог подумать, что вы это серьёзно?

— Зря, голубчик, зря. С распоряжениями руководства я никогда не шучу и вам не советую.

— Странные вещи вы говорите, Ипполит Валерьянович, — Артемий прищурился. — Мне отчего-то кажется, что ежели о таком вашем умонастроении узнает новый начальник управления, он навряд ли обрадуется.

— А мне вот отчего-то кажется, что новому начальнику управления неоткуда узнавать о моих умонастроениях, — усмехнулся Ипполит Валерьянович. — Сам я ему о них не расскажу и от вас, как человека благородного и порядочного, ничего подобного не ожидаю. Или же я ошибаюсь?

Артемий сердито засопел.

— А ежели всё же о моих умонастроениях станет известно господину Коршу, он, смею вас заверить, не удивится, — всё с той же усмешкой продолжил Ипполит Валерьянович. — Суетиться и мгновенно реагировать положено господам из третьего отдела, — он скользнул по нам с Колобком, стоящим в начале коридора, насмешливым взглядом и поклонился. — А при нашей с вами работе следует семь раз отмерить и уж после, хорошенько подумав, резать. Верно я говорю, господин Колобков?

— Вашими бы устами, господин Воробьёв, да мёд пить, — отвечая на поклон, проворчал Колобок.

Артемий недовольно фыркнул.

— Воля ваша, Ипполит Валерьянович. Но только прошу вас не удивляться, ежели после этих метаний туда-сюда мы половины документов не досчитаемся!

Дослушивать перепалку мы с Колобком не стали и поспешили ретироваться.

— Кто это? — спросил я, пока мы спускались по лестнице к себе на этаж.

— Воробьёв, — буркнул Колобок. — Старая канцелярская крыса, один из самых давних сотрудников. Иной раз кажется, что управления ещё не было, а он тут уже был. А молодого я плохо знаю, этот в пятом отделе не так давно появился. За месяц или два до вас… О! Глядите-ка, Миша. Наш вездесущий общественник уже и тут поспел.

Возле кабинета стоял Шура Кроликов и беседовал с Коршем.

— Не иначе как с Ивана Карловича пытается дань выбить, — шепнул Колобок.

Подойдя, мы убедились, что он как в воду глядел.

— Общественностью принято решение устроить банкет в честь вашего вступления в должность! — вещал Шура. — Извольте, ваше превосходительство, пожертвовать некоторую сумму…

— Обождите, милейший. — Корш недоуменно посмотрел на него. — Какой ещё банкет?

— Сотрудники будут бесконечно рады приветствовать вас! — радушно улыбаясь, отрапортовал Кроликов. — Мы все, вся общественность, счастливы видеть в вашем лице…

— В каком отделе вы работаете? — перебил Корш.

— В пятом, ваше превосходительство. — Мне показалось, что, перед тем как ответить, Шура задумался. И ответ прозвучал не вполне уверенно.

— А в чём заключаются ваши должностные обязанности?

— Э-э-э… — Вот тут Шура уже вовсе засбоил.

Корш вопросительно повернулся к Софье Андреевне, стоящей рядом с ним.

— Господин Кроликов отвечает за проведение проверок магических артефактов на соответствие заявленным характеристикам, — без запинки ответила Софья Андреевна.

— И как давно вы, господин Кроликов, в последний раз проводили проверку? — Корш посмотрел на Шуру.

Тот начал краснеть.

— Видите ли, ваше превосходительство. Общественная деятельность отнимает у меня так много сил…

— Общественная деятельность подождёт, — категорически объявил Корш. — В отличие от работы. Извольте немедленно приступить к выполнению должностных обязанностей. О результатах проверки сообщите лично мне.

— Ваше превосходительство, но ведь проверка — не минутное дело! Она несколько дней займёт, а то и недель!

— А я разве сказал, что куда-то спешу? Как закончите, так и доложите.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. А как только закончу…

— А как закончите эту проверку, начинайте следующую. Артефакты ведь, ежели не ошибаюсь, поступают в управление регулярно?

— Не ошибаетесь, ваше превосходительство, — подтвердила Софья. — Проверками занимаются несколько сотрудников.

— Но ведь я… — Кроликов умоляюще вскинул руки.

— Ступайте, господин Кроликов, — отрезал Корш.