Человек государев 4

Глава 5 Дребедеденьги

— Гхм. — Я откашлялся, чтобы не выдал севший от волнения голос. — А это что такое?

Я указал на иероглиф.

— А это, ваше благородие, изволите ли видеть, на китайском языке написано, — с гордостью просветил управляющий. — Господин Розенкранц, когда увлекается, любит такое чертить. Вот взгляните, — управляющий перевернул страницу и ткнул пальцем в угол другого рисунка.

— Господин Розенкранц жил в Китае?

— О, да!

— И как долго?

— Не могу знать, ваше благородие…

«Тише ты, — прикрикнул на меня Захребетник, — сбавь обороты, а то спугнёшь! У тебя уже физиономия такая, как будто этот самый Розенкранц перед тобой в допросной сидит».

— Ясно, — сказал я и принялся листать альбом. — Очень красивые рисунки! А господин Розенкранц сейчас здесь?

— Никак нет, ваше благородие. Он сюда нечасто заглядывает, всё больше в мастерской находится… Так что вы хотите приобрести?

— Приобрести? Э-э-э… — Я замялся. Захребетник поспешил перехватить управление. — Стрекозу, — объявил он. — Вот эту, — и ткнул пальцем в первый рисунок.

Управляющий улыбнулся.

— Прекрасный выбор, ваше благородие! У вас замечательно тонкий вкус. Именно такую брошь буквально на днях приобрела для своей дочери графиня…

— Знакомый запах, — перебил управляющего я. Страницы альбома пахли табаком, при перелистывании запах усиливался. — Это папиросы «Сенаторские», верно? Мой отец такие курит.

Я совершенно не был уверен, что марку папирос можно определить по запаху, идущему от страниц, но в данном случае моя уверенность и не требовалась. Главное, чтобы поверил управляющий.

— Так и есть, ваше благородие! — восхитился он. — Альбомы хранятся в кабинете господина Розенкранца, и когда он там бывает, курит изрядно, именно «Сенаторские»… Так вот, дозвольте рассказать вам о броши!

Отвязаться от управляющего мне удалось лишь четверть часа спустя. Выйдя из магазина, я пулей понёсся в управление.

Корш, слава богу, был на месте.

— Ваше превосходительство! — Я ворвался в кабинет Корша, едва дождавшись ответа «Войдите» на свой отчаянный стук в дверь. — Иван Карлович, я его нашёл!

— Нефритчика? — Корш мгновенно всё понял.

— Да!

— Дверь закройте плотнее, — приказал Корш.

Я обернулся и увидел, что дверь за собой едва прикрыл. Дёрнул за ручку. Теперь из коридора не доносилось ни звука.

— Докладывайте, кивнул Корш.

Он отодвинул лист, на котором что-то писал, и внимательно посмотрел на меня.

Я принялся докладывать.

— Ювелирная мастерская Розенкранца? — перебил Корш.

— Да-да! Это здесь, совсем неподалеку!

— Я знаю, где это.

На протяжении моего рассказа Корш всё больше хмурился. Дослушав, вздохнул.

— Что? — Я тоже напрягся. — Всё ведь сходится, Иван Карлович! Жаба. Рисунки. Даже папиросы! Если Розенкранц изготавливал этих жаб для своих приспешников, при обыске мы наверняка их найдём!

— И что?

Я обомлел.

— Как это — что?

— Ну вот так. Прямых улик против Розенкранца у нас нет. Есть основание для задержания, но отвечать на наши вопросы без адвоката Розенкранц, разумеется, откажется. А адвокат от наших обвинений камня на камне не оставит. Рисунки, насколько я понимаю, ни у Лепёхина, ни у Кучкова не сохранились. Папиросы к делу тем более не пришьёшь.

— А жабы?

Корш пожал плечами.

— Скажет, что лет этак сто назад изготовил для продажи целую партию. Или что этих жаб украли прямо из мастерской, у него из-под носа… Нет, Михаил, — Корш покачал головой. — Для того чтобы арестовывать или обыскивать такого, как Розенкранц, нужны железные улики. Иначе разразится страшный скандал.

— Из-за того, что государыне нравятся безделушки, которые мастерит Розенкранц? — проворчал я.

— Не только. — Корш покосился на закрытую дверь, наклонился ко мне и продолжил вполголоса: — Скажите, Михаил. Верно ли я понимаю, что внутренней политикой государства вы не интересуетесь?

— Увы. Никогда не интересовался; ни внутренней, ни внешней.

— Очень зря.

«А зря!» — одновременно с Коршем выпалил у меня в голове Захребетник.

— В таком случае я немного введу вас в курс дела. Если что, секретной эта информация не является, она известна каждому, кто читает передовицы газет. А начну я, с вашего позволения, издалека… Видите ли. Герр Густав Леопольд фон Розенкранц проживает в России с тех пор, как вдовствующая государыня, матушка нынешнего государя Петра Юрьевича, привезла сюда с собой из Европы любимого ювелира. Розенкранц её земляк, родился в том же графстве. Государыня была тогда молодой прелестной девушкой, Розенкранц прилично старше неё. К тому моменту, как оказался здесь, он успел несколько лет прожить в Китае, изучить искусство тамошних художников и ювелиров. По признанию многих, Розенкранц и сам весьма талантлив. А как следствие, чрезвычайно амбициозен и себялюбив. Мне доводилось с ним встречаться, впечатление осталось премерзкое. Эгоцентричность просто зашкаливает! Но, как бы там ни было, в небогатом на события графстве поделки Розенкранца быстро вошли в моду. А уж когда скромная принцесса из не самого знатного рода стала супругой будущего русского царя и на церемонию бракосочетания надела гарнитур, изготовленный Розенкранцем… — Корш развёл руками. — Сами понимаете. Популярность ювелира взлетела на небывалую высоту. И с тех пор только растёт. Не знаю уж, каким образом Розенкранц этого добился, но за прошедшие без малого полвека государыню ни единожды не разочаровал. Она его, по слухам, по-прежнему обожает… Как ювелира, разумеется, не подумайте, упаси боже, чего иного.

— Ни в коем случае, — успокоил я. — Ведь этому Розенкранцу, насколько я понимаю, и лет уже немало?

— Прилично. Но ежели вам доведётся встретиться лицом к лицу, облику его поразитесь. Больше сорока никак не дашь… Хотя для чего же лицом к лицу? — Корш снял трубку телефона. — Софья Андреевна. А нет ли случайно у нас в архиве фотографической карточки господина Розенкранца? Да-да, того самого… Узнайте, будьте любезны! И ежели таковая существует, принесите мне. Благодарю.

Корш повесил трубку.

— Так вот… О чём бишь я?

— О внутренней политике государства.

— Да-да!.. Продолжаем. Если верить слухам, ныне покойный государь, Его Величество Юрий Второй, женился по любви и супругу свою обожал. Он потакал любым её капризам и совершенно не замечал — или же не хотел замечать, — что вокруг государыни постепенно формируется то, что впоследствии превратилось в оппозицию верховной власти. Так называемую европейскую партию… Неужто вам и об этом не доводилось слышать?

Я наморщил лоб, припоминая.

— Ну почему же не доводилось? Что-то такое я слышал… Кажется.

— «Кажется», — неодобрительно покачал головой Корш. — При вашей работе и должности, сударь мой, следует уделять больше внимания таким вещам! Ну да ладно. Будем считать, что вы сделаете из сегодняшней беседы правильные выводы, и в следующий раз мне уж не придётся предварять разговор столь долгим вступлением… Хотя бы о том, что у государя Петра Юрьевича есть младший брат, вы знаете?

— Обижаете, ваше превосходительство, — насупился я. — Как не знать? Великий князь Владимир Юрьевич. Законодатель мод, меценат, покровитель искусств и любимец дам. Шлейф любовных побед за великим князем тянется такой, что куда там нашему Ловчинскому… Уж светскую-то хронику я время от времени читаю!

— И то хорошо, — кивнул Корш. — Так вот — и сие уже есть предмет, обсуждение которого властью не одобряется, посему будем считать, что я ничего вам не говорил, — вдовствующая государыня желала видеть на престоле своего младшего сына.

— Вот как? — изумился я.

— Именно, Михаил, именно. Пётр Юрьевич — старший, разница у них с Владимиром более десяти лет. Между ними родились двое сыновей, скончавшихся в младенчестве, и дочь. Владимир в детстве тоже много хворал, шли разговоры о том, что и он не выживет. Однако выкарабкался, не в последнюю очередь благодаря неустанным заботам государыни. А Пётр Юрьевич с детства отличался отменным здоровьем, и занимался с ним всё больше отец. Пётр Юрьевич и похож на отца, и воспитывался им с тем прицелом, чтобы после смерти государя занять престол. Однако когда Его Величество скончались, государыня объявили, что желают видеть на российском троне своего любимца Владимира. Тут-то и оказалось — внезапно, как это обычно бывает, — что у Владимира немало сторонников, помимо государыни. Его поддержала вся так называемая европейская партия, к тому времени получившая немалую силу. И западные наши соседи тоже ясно дали понять, что будут рады видеть на российском престоле столь просвещенного монарха.

— Да чем же им Пётр Юрьевич не просвещённый? — хмыкнул я.

Корш махнул рукой.

— Не обращайте внимания на формулировки. Эта ничем не хуже и не лучше любой другой. Суть та, что борьба разыгралась нешуточная, и для того, чтобы занять престол, государю нашему потребовалось немало усилий. Понимаете, к чему я веду?

— Понимаю, — медленно проговорил я. — Честно говоря, никогда бы не подумал!

— Ну, зато теперь вы знаете всё. Осталось лишь добавить, что Розенкранц — один из тех, за кого так называемая европейская партия — а говоря простым языком, оппозиция — встанет горой. Далее вы, полагаю, и сами догадаетесь, какую бурю мы поднимем, если сунемся к личности такого масштаба с допросами или обыском, не имея на то железных оснований.

— Догадываюсь, — процедил я. — Но ведь и закрывать глаза на этого мерзавца нельзя! Это же страшно подумать, сколько нефрита он тащит в страну благодаря своим связям!

— Нельзя закрывать глаза. Ни в коем случае.

— И что же делать?

— Думать, Михаил. Думать…

В дверь кабинета постучали.

— Фотокарточка господина Розенкранца, Иван Карлович, — доложила Софья.

На стол перед нами легла фотография прямого, как палка, тощего господина с крупным носом, надменным ртом и светлыми глазами. На вид ему действительно можно было дать лет от силы сорок — хотя, по моим прикидкам, реальный возраст не меньше семидесяти. Впрочем, магия и не такие чудеса творит.

— Благодарю вас, Софья Андреевна, — обронил Корш. — А теперь ещё, окажите милость, раздобудьте мне фотографические карточки певца Совинова и фрейлины Выруповой.

— Сию минуту, Иван Карлович. — Софья наклонила голову и скрылась за дверью.

— Зачем вам эти фотографии? — удивился я.

— Мне они не нужны. Но заострять внимание на том, что мы с вами интересуемся одним только Розенкранцем, не стоит. А в случае, если персон несколько, внимание наблюдателя размывается… Запоминайте, Михаил, запоминайте! Такого рода приёмы вам весьма пригодятся в дальнейшей работе.

— Но постойте, — удивился я. — Чьё внимание не нужно заострять, Софьи Андреевны? Вы что, хотите сказать, что ей не доверяете?

— Я не доверяю не Софье Андреевне конкретно. Я не доверяю никому. Такая уж у меня работа. — Корш устало потёр виски и толкнул в мою сторону фотографию Розенкранца, она скользнула по полированной поверхности стола. — Вот, если угодно, можете забрать… Ступайте, Михаил. О Розенкранце и вашей версии относительно поставок нефрита я, разумеется, доложу. Как только получу какой-то ответ, сообщу.

— А до тех пор…

— А до тех пор прошу вас держать свои подозрения в тайне. И не обсуждать их ни с кем, включая коллег. Вы меня поняли?

— Понял, ваше превосходительство.

— Выполняйте.

— Слушаюсь.

Я вышел за дверь.

«Ну и чего ты разнылся, я не понимаю?» — спросил Захребетник, когда я, понурив голову, вышел вечером из управления.

«Почему это я разнылся? Я тебе хоть слово сказал?»

«А говорить и не надо. Что я, твоё настроение не чувствую? Прекрати терзаться!»

«Да как я могу прекратить, если в эту самую минуту этот негодяй Розенкранц, может быть, новую партию нефрита раздаёт?»

«Может, раздаёт. А может, и нет. Скорее второе».

«Почему это?»

«Потому что с учётом того кипиша, который ты поднял, самое разумное, что Розенкранц может сейчас сделать, — залечь на дно и не отсвечивать».

«Хорошо, коли так. А если он бежать решит?»

«Поймают, — категорически отмёл Захребетник. — Уж сбежать ему точно не дадут, Корш не зря свой хлеб ест. Сразу после того, как с тобой поговорил, он уехал куда-то и больше не возвращался».

«Откуда ты знаешь?»

«Говорю — значит, знаю. А ты слушайся Корша! Выбрось Розенкранца из головы до особого распоряжения и иди лучше брошку Софье Андреевне купи. И шапку Колобку. А то ведь забыл уже…»

«Ничего я не забыл, — нагло соврал я. — Куплю и шапку, и брошку. Только брошку — в другом магазине. Не хватало ещё представителю Государевой Коллегии нефритового махинатора рублём поддерживать».

«Нет! — возразил Захребетник. — Купи у Розенкранца. Если управляющий доложит хозяину о том, что в магазин заходил представитель Государевой Коллегии, пусть скажет, что потом этот прекрасный юноша вернулся и купил предмет, которым интересовался. Так спокойнее будет».

«Хм-м… Ну ладно, уговорил».

Из магазина Розенкранца я вышел с бархатной коробочкой в кармане и изрядно опустевшим кошельком.

Н-да. Если каждый день покупать такие подарки, в конце месяца платить Ирине Харитоновне за квартиру придётся одному Зубову…

Кстати, о деньгах! Коль уж у меня образовался вынужденный перерыв в работе — ну, за исключением текучки, которая не закончится никогда, — то не пора ли заняться тем, что, по утверждению Тетерина, лежит на родовых счетах Скуратовых? Тетерина больше нет, таиться мне не от кого. И помешать уже точно никто не сможет.

Приободрённый этой мыслью, на углу я свернул налево. И уже через четверть часа вошёл в здание Первого Государева банка на Неглинной.

— Скуратов? — переспросил служащий банка, взглянув на моё удостоверение и с уважением скользнув взглядом по мундиру. — Сию минуту-с!

Ну… Тетерин меня не обманул. Деньги на счету действительно были, и забрал я их беспрепятственно. Вот только сумма эта была такого размера, о котором моя матушка обычно говорила «на булавки».

— А кто-нибудь ещё снимал со счёта деньги? — осведомился я.

Служащий сверился с толстой конторской книгой и покачал головой.

— Никак нет, ваше благородие. Уж больше года к счёту никто не прикасался… Изволите получить выписку?

— Давайте.

Изучив выписку, я понял, что больших денег на этом счету отец не держал в принципе. Объяснимо, в общем-то — в Первом Государевом годовой процент небольшой. Основные средства хранились, судя по всему, в другом банке, где процент выше.

Я хотел было спросить у служащего, не знает ли он, как пройти к Сибирскому банку, но вовремя спохватился. Если и знает, то не скажет — конкуренция-с.

Пришлось адресовать вопрос городовому на углу. Тот охотно подсказал.

Я прошёл по Неглинной дальше, свернул направо и через несколько минут вошёл в московское отделение Сибирского банка.

Здесь, в отличие от строгой казённости Первого Государева, царила роскошь. Пол был выложен затейливой мраморной мозаикой, с расписного потолка свисали хрустальные люстры, а служащие носили шёлковые галстуки.

Я снова показал служебное удостоверение и объявил, что пришёл снять денежные средства с родового счёта.

Служащий пробормотал:

— Сию секунду-с.

Сверился с конторской книгой и объявил, что снять со счета деньги невозможно, поскольку счёт закрыт.