Человек государев 4

Глава 25 Полоз-шатун

Назад на рудник мы почти бежали.

— Объясни толком, — запыхавшись, попросил я. — Что за Полоз? Что такого ужасного в том, что он проснулся? И куда мы, чёрт возьми, так летим?

— Великий Полоз — царь подземных глубин, — выдохнул Горынин. — Хранитель всего, что сокрыто под землёй, наравне с Хозяйкой. На поверхности он обычно не появляется, да и вообще не часто себя проявляет. Но если уж проснулся, это не к добру.

— Почему?

— Потому что Полоз просыпается для того, чтобы найти себе невесту. Ты мне лучше скажи, почему зимой? — Горынин посмотрел на меня так, как будто я мог знать ответ на этот вопрос. — Змеиный праздник — в сентябре. Невесту Полоз высматривает летом, а в Змеиный праздник, под зиму, уводит её в свои чертоги. Зимой Полоз спит.

— Ну… Бывают же медведи-шатуны, — предположил я. — Почему бы не быть полозу-шатуну?

Вопрос о том, что должна представлять собой невеста Полоза, я решил пока отложить. Горынину сейчас было явно не до закрытия пробелов в моём образовании. Впрочем, и Горынин ко мне обращался не потому, что ждал ответа, беседовал он скорее сам с собой.

— Бог даст, обойдётся, — пробормотал Горынин. — К руднику-то Полоз пока не лезет, вокруг озорует. Глядишь, угомонится. Но сообщить, что он проснулся, надо незамедлительно!

И только в этот момент у меня в голове сложилась картинка.

— Полоз, — пробормотал я. — Это получается, оттого что он под землёй, как ты говоришь, озорует, — вверху, на снегу, вот эти кружевные следы⁈

— Ну да, — кивнул Горынин.

Я попытался вообразить размеры твари, «озорующей» под землёй. И что может произойти, если этой твари взбредёт в голову переместиться туда, где в шахтах работают люди. Только и пробормотал:

— Мать честная!

Когда мы вернулись на рудник, его начальник бергмейстер Камнеедов по-прежнему стоял перед горой зелёных мешков и гипнотизировал её взглядом. У меня сложилось впечатление, что он с этого места вообще не сходил. К картине добавилась единственная деталь: теперь к Камнеедову присоединился начальник Горного ведомства Фёдор Змеянович Оползнев.

Он стоял в точно такой же позе, как Камнеедов: заложив руки за спину. И так же задумчиво смотрел на гору мешков.

«Соревнование у них, что ли? — мысленно предположил я. — Кто дольше простоит?»

«Ага, — невесело поддакнул Захребетник. — Победителю — мешок пустышек. И пусть как хочет, так и заряжает… Не, Миша. Что-то здесь не то. Горняки, конечно, ребята непростые и не сказать чтобы чересчур подвижные. Но такое поведение странновато даже для них».

«А вдруг они под воздействием колдуна? — ахнул я. — Как те, на почте — помнишь?»

Моя рука сама полезла в карман за «регентом», но Захребетник меня остановил.

«Ты смеёшься, что ли? Это же горняки, да ещё какого уровня! Оползнев, так вообще… Гхм. Ну, грубо говоря, он соприкасается с малахириумом так долго, что уже как бы не совсем и человек».

«Да уж, — буркнул я. — Заметно».

«Вот именно. А теперь сам подумай: каким могуществом должен обладать колдун, чтобы заставить такого, как Оползнев, плясать под свою дудку?.. Не знаешь? Так я тебе скажу. Не родился пока такой колдун».

«Ну тогда спроси у них сам, что происходит, — предложил я. — С теми, что в Тулу приезжали, ты, помнится, быстро общий язык нашёл. Неужели здешние от тех отличаются?»

«В том и дело, что не отличаются, — проворчал Захребетник. — А я им показываться не хочу».

«Почему?»

«Плохо выгляжу. Фрак надеть забыл».

И Захребетник спрятался. Больше я его присутствие не ощущал.

— Ваше высокородие! — окликнул между тем Горынин.

Высокородия обернулись оба.

— Разрешите доложить! Великий Полоз проснулся. Мы с господином Скуратовым поднимались на Змеиную горку и видели его следы.

Высокородия переглянулись. Удивленными они не выглядели.

— Вам уже докладывали? — спросил Горынин.

— Нет, — ответили в один голос Камнеедов и Оползнев.

Голоса их не выражали никаких эмоций. Впрочем, после рассказа Захребетника о не-людях я скорее удивился бы эмоциональности.

— Примите меры, — коротко приказал Камнеедову Оползнев.

— Слушаюсь, — так же коротко ответил тот.

— В посёлок надо сообщить, — объявил Оползнев.

И направился к стоящей неподалеку зимней карете. Он, по-видимому, прибыл на ней.

— Вы остаётесь. — Это было сказано нам с Горыниным. Сказано утвердительно, но означало, по всей видимости, вопрос.

— Никак нет, ваше высокородие, — ответил Горынин. — Собирались вернуться в посёлок.

— Садитесь. Подвезу.

Я опасался, что Оползнев будет возражать против присутствия в карете Принцессы, но когда собака невозмутимо полезла внутрь, он и ухом не повёл. Едва ли вообще заметил её присутствие. И за всю дорогу не проронил ни слова.

Только когда мы уже приехали и вылезли из саней, Оползнев приказал Горынину:

— Оповестите всех, что Полоз проснулся. Нужно принять меры согласно циркуляру.

— Слушаюсь, ваше высокородие, — откозырял Горынин.

Оползнев молча кивнул и направился в контору.

— Я могу чем-то помочь, Никита? — спросил я.

Горынин покачал головой.

— Сомневаюсь. Ты человек новый, только мешать будешь. Да и рабочий день уже закончился. Ступай домой.

— Чем ты так озадачен? — спросил я. — Ну, помимо того, что Полоз проснулся.

— Я не понимаю, почему он проснулся сейчас, — пробормотал Горынин. — Прежде зимой такого не случалось… Впрочем, ладно. Не такой уж это важный вопрос. Сейчас главное — принять меры.

Он развернулся и направился было в контору, но вдруг остановился.

— Да, Миша! Чуть не забыл. На твоё имя письма приходили, пока ты был в дороге. Спроси в канцелярии, они там должны лежать.

Писем оказалось три. От Корша, от Ловчинского и от Ирины Харитоновны. Я хотел было задать канцеляристу вопрос, почему в прошлый мой приход он не обмолвился о письмах ни словом, но, посмотрев в ничего не выражающее зелёное лицо, передумал. Инициативность — явно не та добродетель, которая более всего в чести у работников Горного ведомства.

Письма я забрал домой и читал их, сидя у себя в комнате.

Зубов мне не писал, но получать корреспонденцию от него я и не рассчитывал. Обо всех домашних делах наверняка подробно расскажет Ирина Харитоновна… Рассудив, что домашние дела обождут, первым я открыл письмо от Корша.

Корш не без удовольствия, которое читалось даже в сухости его строк, рассказывал, что следственный процесс идёт. Несмотря на заступничество высоких покровителей, Розенкранцу не отвертеться, к нему будет применена самая суровая мера наказания.

«Этот негодяй пытался убедить следствие в том, что Вы, Михаил, бегали по потолку и при этом отстреливались, — писал среди прочего Корш. — А также пробили насквозь подземелье и вырвались на поверхность. Сила его воображения, безусловно, впечатляет. Хотя, признаться, меня самого в своё время удивил и исключительно порадовал продемонстрированный Вами уровень владения боевой магией. Не сомневаюсь, что Ваша родовая магия, усиленная и дополненная возможностями, которые предоставляет Коллегия, будет расти и впредь. Я пока ничего не обещаю, однако уверен, что по окончании командировки Ваш карьерный рост не заставит себя ждать».

Я выдохнул. Уф-ф! Своими глазами фокусы Захребетника Корш не наблюдал, а большую часть того, что рассказал Розенкранц, по всей видимости, списал на «силу воображения» и особенности родовой магии Скуратовых.

Я быстро набросал ответ. Поблагодарил Корша, сообщил, что разместился прекрасно, задание от Оползнева получил и приступил к выполнению. Когда осмотрюсь получше, отправлю более подробное письмо.

Следующим я открыл послание Ловчинского. Володя передавал приветы от Колобка и Цаплина, сообщал, что в управление всё по-прежнему — беготня и сумасшедший дом. Много времени отнимает сбор материалов по делу Розенкранца, допросы свидетелей и «прочая ерунда». Зато преступления, связанные с нефритом, резко пошли на убыль. Ловчинский выражал осторожную надежду, что, пока я «отдыхаю на курортах Урала», эта пакость вовсе сойдёт на нет. А вот окончание письма Ловчинского заставило меня закатить глаза и схватиться за голову.

«А ещё на днях в управление наведывалась барышня, которая представилась репортёром „Столичных ведомостей“, — писал Володя. — Я после проверил, статьи за авторством Норд А. у них действительно публикуются. Барышня назвалась твоей давней знакомой, утверждала, что ты будешь безумно рад её видеть, и требовала представить господина Скуратова пред её светлые очи немедленно. Охрана, разумеется, не пропустила, позвали меня. Я сообщил, что ты находишься в отъезде и вернёшься никак не раньше весны. Барышня пришла в неистовство, обвинила тебя в трусости, а меня во лжи. Я посоветовал ей оглядеться по сторонам, припомнить, где она находится, и впредь, если не желает провести последующие трое суток в компании воровок и работниц подпольных домов терпимости, следить за словами, которые произносит. Тут барышня резко сбавила тон, извинилась и сказала, что она просто чрезвычайно расстроена невозможностью увидеться с тобой. Пустила слезу, спросила твой адрес. Адреса я не дал — ни московского, ни того, по которому пишу сейчас, — сказал, что не положено. Рассудил, что ежели эта особа тебе интересна, то ты и сам без труда найдёшь способ с нею связаться. Но если я поступил неправильно, скажи, и я немедленно сообщу барышне твой адрес. Выглядит она, к слову, весьма аппетитно. И если сам ты не имеешь на неё видов, то…» — В конце строки стояло многозначительное троеточие.

Я схватился за перо.

«Друг мой Володя! Послушай моего совета. Если жизнь и рассудок дороги тебе, держись от этой аппетитной барышни подальше! Беги, глупец, и постарайся никогда больше не попадаться ей на глаза. Иначе при следующей вашей встрече узнаешь, что успел стать её женихом, возлюбленным, отцом троих детей, начальником управления, а также героем ежедневно публикуемого бульварного романа. Рассказывать обо всём этом она будет так вдохновенно, что сомнения в правдивости её слов не останется даже у тебя самого. Верь мне, я знаю, о чём говорю».

Закончив с ответом Ловчинскому, я вскрыл последнее письмо. И чуть не прослезился — оно было написано такими же фиолетовыми чернилами, какими обычно писала моя матушка. Листки почтовой бумаги даже пахли так же — фиалкой, — и строчки были такими же красивыми и ровными, украшенными старомодными завитушками.

Ирина Харитоновна писала, что Григорий Николаевич просит мне кланяться и обещает, что как-нибудь на днях непременно напишет сам. Однако выражала осторожное сомнение в том, что это произойдёт скоро, и брала на себя смелость сообщить мне его новости.

Григорий Николаевич помирился с соседом, тем самым генералом, из-за которого Принцессе пришлось уехать со мной в командировку. Подробности примирения Ирине Харитоновне известны не были, зато о том, что примирение состоялось, узнал не только весь Гусятников переулок, но и Чистопрудный бульвар, и прочие прилегающие улицы. В ознаменование примирения Зубов с генералом «выпили немного шампанского» — Ирина Харитоновна всегда отличалась деликатностью в оценке объёма алкоголя, употребляемого Зубовым. После этого небольшого количества шампанского Зубов и генерал прибежали в наш дом и собственноручно выкатили на улицу приснопамятную пушку для фейерверков, подаренную Зубову тульскими сослуживцами.

«Ах, Михаил Дмитриевич! Фейерверк был, безусловно, красив, у друзей Григория Николаевича прекрасный вкус. Однако, к сожалению, прочие соседи в большинстве своём остались недовольны. Вероятно, тем, что выстрелы прозвучали в ночное время, многих разбудили, в некоторых домах дребезжала посуда и оконные стёкла. А также выстрелы напугали сидящих на деревьях ворон. Они взмыли в небо и орали потом ещё не менее часа. Зато Григория Николаевича и его превосходительство фейерверк привёл в полный восторг! Городового, прибежавшего на шум, по распоряжению его превосходительства угостили водкой. И далее они палили из пушки уже втроём — до тех пор, покуда не закончились заряды. На другой день Григорий Николаевич ужасно сокрушался, что при сей феерии не присутствовали вы, Михаил Дмитриевич, и пропустили всё веселье. А через три дня Григорий Николаевич сообщил мне, что получил звание штабс-ротмистра. По каковому поводу он отправился в ресторацию отмечать это событие, захватив с собою его превосходительство и пушку, и по сию пору не вернулся. Когда вернётся, вероятно, сообщит подробности. И тогда, милый Михаил Дмитриевич, я с превеликим удовольствием напишу Вам ещё одно письмо».

Представив себе, как Зубов грузит на извозчика генерала и пушку, я расхохотался в голос.

И впрямь жаль, что не присутствовал при этом! Хотя, с другой стороны, может, и хорошо, что меня не было. Коллеги не раз говорили, что привлекать к себе лишнее внимание представителю нашего ведомства не следует. Устраивать эскапады может Зубов, к его поведению соседи давно привыкли. Или генерал — этот вообще уже на пенсии, терять ему нечего. А чиновнику Государевой Коллегии вид должно иметь солидный и суровый.

Я собрался писать ответ. Через Ирину Харитоновну поздравить Зубова с получением долгожданного звания и пожелать дальнейшего продвижения по службе. А заодно намекнуть, что дружба с генералом — это, безусловно, хорошо, однако пушка — несколько не тот предмет, который следует таскать с собой в кабаки. Не все рестораторы приветствуют такого рода развлечения.

Но тут в мою дверь постучали.

— Да-да? — обернулся я.

Думал, что стучит Лукерья, — позвать меня ужинать, — однако в дверь заглянул мой сосед Василий Бережной, командировочный из Пятигорска.

— Миша! Ты видел, что вокруг посёлка творится?