Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

15

18 января, Китай, автономный район Внутренняя Монголия, 39 °C ниже нуля

В течение четырех дней мы движемся от деревни к деревне по узким заснеженным дорогам, на которых лишь изредка встречаются автомобили. Узнав непонятно каким образом о том, что я буду проезжать неподалеку от их дома, некоторые местные жители выходят нам навстречу и просят меня сфотографироваться с ними. Я охотно соглашаюсь, тем более что жители этих маленьких населенных пунктов очень любезны и всячески стараются мне чем-нибудь помочь.

На смену довольно сильному холоду приходит относительное «потепление», во время которого столбик термометра поднимается до уровня тридцати градусов мороза. Небо по-прежнему абсолютно чистое, и лишь на рассвете да с наступлением сумерек на нем появляется что-то вроде прозрачной дымки, тянущейся иногда довольно длинными полосами и предвещающей изменение погоды, которое все никак не происходит…

Мы движемся быстро, преодолевая где-то по сотне километров в день по заснеженным дорогам, слой снега на которых постепенно уменьшается. Что вскоре останется от этого слоя, который становится все более и более тонким по мере того, как мы движемся на запад?

Сто километров до деревни, от которой я должен буду ехать по замерзшей реке Туюнь, мне приходится преодолевать не на санях, а на карте. На дороге в некоторых местах вообще нет снега. Вечером жители этой деревни сообщают нам, что никто из них не помнит, чтобы снега зимой выпадало так мало. Глядя вокруг, трудно им не поверить. За несколько прошедших десятков лет эта зима, наверное, самая неподходящая для проведения такой экспедиции, какую затеял я!

Река Туюнь частично покрылась льдом, но вместе с тем и очень тонкой пленкой снега, под которой скрывается скользкий лед. На такой поверхности собаки очень легко поскальзываются и могут пораниться. После недавнего забавного и одновременно удивительного инцидента, происшедшего между Мивуком и Бюркой на колее, Мивук снова стал лидером упряжки. Я позволяю ему это, весьма удивляясь его разумным и удачным инициативам, и вмешиваюсь только в том случае, если замечаю опасные зоны, а также многочисленные зоны со снежной слякотью. Река замерзла крайне неравномерно, и нам лишь изредка удается двигаться по прямой линии несколько километров подряд — так, как это обычно происходит на нормально замерзших реках. Как и все прочие водные артерии, по которым мы двигались, эта река плохо замерзла из-за того, что начало зимы было слишком теплым, и вот теперь мы сталкиваемся с последствиями этой аномалии.

На одном из неблагоприятных участков торосов Бюрка поскальзывается, взвизгивает от боли и начинает хромать. Я немедленно останавливаю упряжку, ставлю Квест рядом с Мивуком и размещаю Бюрку в специальном месте в задней части саней. Это уютное местечко на санях я называю медпунктом. Бюрка, кстати, охотно позволяет усадить себя на сани, потому что прекрасно понимает, что бежать пока не может. Я долго массирую ей пострадавшее место, используя восстановительный бальзам «Альживаль», а затем мы снова отправляемся в путь.

По первой команде, которую я даю, Бюрка вздрагивает, как будто эта команда касается и ее. Мне приходится успокаивающе погладить ее одной рукой по хребту, крепко держась другой рукой за рулевую дугу саней.

— Тихо, тихо, моя красавица! Сиди себе здесь тихонько!

Она успокаивается, расслабляется и прищуривает глаза от удовольствия, которое ей доставляют мои ласки. Когда я прекращаю гладить, она издает какие-то звуки, выражающие недовольство.

— Тихо, Бюрка, мне ведь нужно управлять санями!

Сидя в санях на небольшом возвышении, Бюрка наблюдает за упряжкой точно так же, как это делаю я. Я дорого бы заплатил, чтобы узнать, что сейчас происходит в ее голове! Анализирует ли она действия других собак? У меня появляется странное ощущение, что она смотрит на них оценивающим и критическим взглядом. Какими были бы ее комментарии, если бы она умела говорить? Я уверен, что услышал бы что-то вроде вот этого:

— Между прочим. Кали мог бы тянуть свою постромку и посильнее! А Квест, раз уж оказалась во главе упряжки, могла бы не отставать от ритма, который задает Мивук! Почему Дарк то и дело переходит с рыси на галоп? Он так скоро выдохнется. Эх, этой молодежи еще очень многому нужно научиться!

Квест, похоже, очень довольна тем, что снова оказалась в упряжке рядом с красавцем Мивуком. Мне нравится, что я доставил ей такую радость. Некоторые собаки — в том числе Хэппи, Дарк и Казан — часто оглядываются, удивленные тем, в каком необычном месте теперь находится Бюрка. «Это место — не для собаки!» Когда кто-то из них в очередной раз оглядывается, я использую это в качестве повода для того, чтобы подбодрить их голосом (а они это любят):

— Хорошо, мой Кали! Хорошо, мой Хэппи!

И тут вдруг появляется и устремляется вниз по берегу группка из четырех человек. Они кричат и машут руками. Я останавливаю упряжку. Подбежав ко мне, китайцы с взволнованным видом повторяют какие-то два слова, но произносят их так, что я не сразу догадываюсь, что это мои имя и фамилия:

— Николя Ванье! Николя Ванье!

Тем самым они дают понять, что знают и ждут меня. Они, несомненно, услышали обо мне по китайскому радио или телевидению, которые регулярно сообщают, где я в тот или иной момент нахожусь. Зная, что я буду ехать по этой замерзшей реке, они расположились на берегу и очень волновались по поводу того, как бы меня не пропустить!

Они настаивают на том, чтобы я заглянул к ним в гости. Склон реки слишком крутой для того, чтобы можно было взобраться по нему и наведаться к ним домой, однако собаки, подгоняемые природным любопытством, устремляются вверх по склону и тащат за собой сани с удивительной легкостью. Китайцы смотрят на них восхищенными взглядами. Прикинув, сколько могут весить эти сани, они начинают издавать восторженные возгласы. Я «припарковываю» упряжку, остановив ее и привязав потяг к дереву с помощью маленьких веревок так, чтобы собаки не сбивались в кучу, и достаю термос. Мне нужно напоить собак водой.

— Шуи! Шуи! — говорю я китайцам.

Мои новоиспеченные друзья громко смеются, хватают термос, куда-то уходят и через некоторое время приносят его полным воды. Они очень рады тому, что смогли оказать мне услугу, и им очень льстит, что я прошу у них воды на китайском языке. А как же рад этому я! Младший из двух детей — ему лет двенадцать — помогает мне разлить воду по котелкам. Я тем временем называю ему клички собак. Он повторяет их вслед за мной до тех пор, пока не получается произнести их почти так же, как это делаю я. Другие члены семьи пытаются — с бóльшим или меньшим успехом — последовать его примеру.

Вскоре мы оказываемся в их маленьком доме, внутри которого невероятно чисто. Хозяйка дома, суетясь и то и дело издавая восторженные возгласы, поспешно приносит чай, ликер и пирожки и ставит их на стол, за который все усаживаются. Я не уверен, что папу римского здесь встретили бы с бóльшим почетом, чем меня. Глава семьи увековечивает данную сцену на свой фотоаппарат, без остановок щелкая затвором. С момента моего появления здесь он уже сделал по меньшей мере две сотни снимков, и это еще не конец!

Затем меня кормят вкуснейшей едой: на стол ставят котелок с приготовленными в нем овощами со специями и рыбой. Я голоден, а потому охотно воздаю еде должное, чувствуя, как тают иней и лед на моей одежде. Глава семьи — его зовут Мивун — показывает мне два снимка. Один из них он сделал на берегу реки, когда мое лицо было покрыто инеем, а второй — только что. Он жестами дает понять, что трудно даже вообразить, что на снимках изображен один и тот же персонаж.

Я это знаю. Когда я хорошо выбрит, меня никто (или почти никто) не узнает на улице, однако стоит только отпустить хотя бы небольшую бороду, как шансы быть узнанным существенно возрастают. Они вообще резко увеличиваются, когда я надеваю меховую шапку. При проведении «Большой одиссеи» — гонки на собачьих упряжках, которая была организована при содействии Анри Кама и Доминика Гранжана и директором которой я был в течение первых нескольких лет ее проведения, мне пришлось принять решение ходить без шапки, чтобы стать менее заметным. Благодаря этому я смог сконцентрироваться на работе, которую мне нужно было выполнить, не отвлекаясь чрезмерно часто на то, чтобы реагировать на вежливые, но уж слишком многочисленные попытки пообщаться со мной.

Я три раза прошу добавки вкуснейшей еды, которой меня потчуют, и это приводит хозяев дома в восторг. Они достают альбомы с семейными фотографиями. Я делаю вид, что с интересом их рассматриваю, однако меня начинает клонить ко сну. Оказавшись в теплой комнате, выпив рюмочку алкоголя и наевшись до отвала, я вдруг чувствую, что меня одолевает почти непреодолимое чувство усталости. Я дорого бы заплатил за то, чтобы иметь возможность прилечь, закрыть глаза и полчасика отдохнуть. Хозяйка дома догадывается об этом, видя, как я зеваю.

Она показывает рукой на что-то вроде диванчика, предлагая мне на него прилечь. Я без каких-либо колебаний соглашаюсь, благодарю хозяйку жестами и, растянувшись на диванчике, через секунду-другую засыпаю, убаюкиваемый приглушенными звуками голосов обитателей дома.

Когда я снова открываю глаза, то вижу, что нахожусь в этом маленьком доме один. Солнце за окном уже спустилось к линии горизонта, а это означает, что я проспал по меньшей мере час. Собаки — тоже. Они все свернулись клубочком — все, кроме Дарка, который, положив голову на шею Вольфа, с рассеянным видом смотрит одним глазом на Мивуна, который вместе с младшим сыном колет дрова.

Я надеваю верхнюю одежду и выхожу из дома. Собаки тут же вскакивают и своим суетливым поведением наглядно показывают мне, что горят желанием снова тронуться в путь. Мивун, кивая на заходящее солнце, настаивает на том, чтобы я остался ночевать, но я отклоняю это предложение. Нужно ехать дальше, если я хочу своевременно прибыть к границе. Жены Мивуна и его старшего сына здесь уже нет, однако сын приготовил пакет с едой — такой же, какую я сегодня ел, — и Мивун протягивает его мне. Если эту еду подогреть, то она будет очень вкусной… В ответ я дарю ему плакат, который, как обычно, вызывает восторг, и возвращаюсь вместе с собаками на реку. Оттуда я машу рукой своим новым знакомым, а они, стоя на берегу и глядя, как я трогаюсь в путь, тоже машут мне. Достигнув поворота реки, за которым они меня видеть уже не будут, я останавливаю упряжку и в последний раз машу китайцам на прощание.

— А теперь, собачки, вперед!

Собаки с энтузиазмом начинают тянуть свои постромки. Им, как и мне, остановка пошла на пользу, и теперь они, отдохнув и набравшись сил, хотят только одного — мчаться вперед. Именно это мы и делаем на протяжении добрых двух десятков километров, двигаясь по утоптанной тропе, проложенной лесорубами, и избегая благодаря этому опасных зон на реке. В конце концов эта дорога подходит к скоплению островов и разделяется на несколько тропинок, а потому нам опять приходится то и дело замедлять скорость движения, чтобы решить, по какой из них двигаться дальше. Так продолжается до наступления темноты.

По мере того как мы приближается к монгольской границе, местность постепенно меняется. Более-менее редкий лес уступает место лесам очень густым — таким, через какие мы уже проезжали раньше. Там и сям видны заросшие травой обширные пологие холмы, которые постепенно выравниваются и в конце концов полностью исчезают, уступая место плоской равнине. Река, по льду которой мы движемся, петляет посреди этого моря чахлых деревьев, кустов и травы. Ален и Фабьен проложили здесь тропу на мотосанях, и я отклоняюсь от нее только тогда, когда необходимо обогнуть зоны голого льда или же проехать по маленьким рукавам, чтобы срезать очередной большой крюк, который умудрились сделать мои друзья. Каждый вечер в семь часов я связываюсь по телефону с Фабьеном и он сообщает мне сведения первостепенной важности. И в самом деле, в условиях отсутствия точных данных и невозможности пользоваться электронными картами в устройствах GPS на территории Китая только он может снабдить меня информацией о местоположении тех или иных деревень либо о потенциально опасных местах. Он сообщает мне, что китайские санитарные службы решили устроить для нас проверку собак длительностью сорок восемь часов, прежде чем мы получим разрешение пересечь границу. Эту информацию подтверждает и Пьер, которому я тут же звоню.

— Нужно попробовать их переубедить. У меня нет возможности прибыть туда за два дня до установленной даты. Это означало бы преодолевать по сто пятьдесят километров в день несколько суток подряд, а на этой реке такое попросту невозможно!

— Я подумаю, что еще можно предпринять, но мы и так уже сильно настаивали, а они уперлись — и всё тут.

Моим коллегам вряд ли удастся убедить китайцев изменить свое решение, но зато они принимают мое предложение. Они согласны приехать на встречу со мной в ближайшую деревню, местоположение которой Пьеру, однако, необходимо уточнить, потому что моя карта не самая точная. Встреча назначается на вторую половину дня послезавтра. Посредническое агентство, с которым взаимодействует Пьер, настаивает на том, что нам нужно в обязательном порядке пройти заявленную санитарными службами проверку, в противном случае нам не разрешат пересечь границу. Не желая подвергать себя опасности повторения эпизода, имевшего место в Амурзете, я решаю отправиться в путь очень рано утром, чтобы преодолеть за день самое большое расстояние за все время этого путешествия. По правде говоря, меня приводит в бешенство подобный каприз китайских властей. Если бы мы узнали об этом раньше, то могли бы организовать все заранее и не пытались бы сейчас встретиться в какой-то деревне, местоположение которой мне не известно и в которую я, возможно, не сумею добраться вовремя. Чтобы еще больше расстроить мои планы, река — увеличивающаяся по мере того, как в нее впадают многочисленные ручейки и речушки, — все чаще и чаще оказывается покрытой торосами, а потому я продвигаюсь на собачьей упряжке не очень быстро. Состояние Бюрки улучшается, но я еще не заставляю ее тянуть сани, потому что предпочитаю, чтобы она поправилась полностью. Мне не хочется рисковать, и я не спешу возвращать ее в упряжку.

Рощицы и перелески встречаются все реже и реже, уступая место своего рода более хилой растительности, состоящей из ольх, часто окруженными камышами. Золотистая кора этих деревьев переливается в косых лучах солнца тысячью огоньков. Почти сразу же у берегов реки начинается степь, которая тянется до самого горизонта. Глядя вдаль на бескрайнее пространство этого травяного моря, которое покрывают лишь несколько сантиметров снега, осознаешь, что Земля и в самом деле круглая. Я приближаюсь к Монголии.

На реке торосы состоят из не очень больших глыб, а потому ехать на собачьей упряжке вполне сносно, хотя это явно не доставляет мне удовольствия и требует особой ловкости и дополнительных физических усилий. Мне то и дело приходится выравнивать сани и не позволять им перевернуться, так что через несколько часов я чувствую себя сильно уставшим. У меня болят плечи и связки во всех мускулах. Бюрка покачивается то влево, то вправо, и ей, судя по выражению глаз, не терпится побыстрее покинуть неудобные сани… Мне это вполне понятно.

— Мужайся, красавица моя, мужайся!

При каждом повороте реки и возле каждого места впадения в реку какого-нибудь ручья я молю Бога о том, чтобы торосы исчезли и замерзшая поверхность реки снова стала ровной, однако ситуация со льдом, наоборот, все время ухудшается. Когда я в середине дня делаю остановку, то чувствую себя вконец измученным. Собаки тоже проявляют признаки усталости, даже Дарк — и тот молча укладывается на снег! Поэтому я устраиваю нам отдых в течение целого часа. Я ложусь на сани, чтобы отдохнули мои измученные мышцы.

Когда мы снова отправляемся в путь, я чувствую себя ничуть не лучше, чем час назад. При движении по этому ледяному хаосу создается впечатление, что я пересекаю минное поле. Тем не менее у нас нет другого выхода: на берегах покрытая травой земля усыпана камнями, которые, поскольку снега очень мало, видно издалека. Такие камни делают движение на собачьей упряжке по степи попросту нереальным. Выпадет ли нам возможность, еще до того как закончится это длинное путешествие, встретить реку, лед на которой был бы настолько ровным, чтобы по нему можно было двигаться без затруднений? Я начинаю в этом сомневаться.

Тремя часами позднее я представляю собой не более чем зомби, не способного удержать сани, когда они накреняются уж слишком сильно. Я снова поставил Бюрку во главе упряжки, потому что вероятность того, что она поранится, оставаясь в санях, становится выше вероятности того, что она снова начнет чувствовать боль, если станет тянуть вместе с остальными собаками повозку. Она уже больше не хромает, но полностью уступает инициативу Мивуку и подчиняется ему, ограничиваясь тем, что настороженно наблюдает за всеми его действиями в качестве головной собаки.

Мое устройство GPS, включенное еще утром, показывает на счетчике, что за сегодняшний день мы преодолели девяносто семь километров, когда я решаю остановиться и заночевать неподалеку от небольшого поселения, в котором живут скотоводы, разводящие коров. Их стада мы встречали несколько раз, двигаясь по реке. Разместив собак на ночлег, я направляюсь в это поселение, чтобы купить немного дров, в которых очень нуждаюсь, и развести костер. Я расплавлю в котелке снег, чтобы получить воду, и приготовлю еду. В этой бескрайней степи я видел по дороге только одно дерево. Я брожу в течение некоторого времени по улочке, образуемой несколькими домами, окруженными хозяйственными постройками, и наконец натыкаюсь на парня, который отводит меня к женщине, являющейся, по-видимому, владелицей небольшой кучки дров. Я показываю пальцем на эти дрова, чтобы объяснить, что мне нужно. Мы договариваемся, что я покупаю их за сумму, равную пяти евро! То, что встречается редко, стоит дорого…

Десятью минутами позже я развожу костер возле поселения, в котором никто не пригласил меня погостить. Однако я хорошо чувствую себя и здесь, рядом с собаками. Я сижу возле костра и любуюсь небесным сводом.