Дикая одиссея. 6 000 км по Сибири, Китаю и Монголии с моими собаками

27

Боги гор были правы, решив подвергнуть меня таким испытаниям: они знали, что я высоко оценю то, что после этих испытаний увижу… И река Туул, и река Орхон, в которую Туул впадает, являются чудом. Именно о таких замерзших реках мечтают, когда представляют себе путешествие, подобное этому. Я наслаждаюсь каждым километром, как наслаждаются великолепным вином, подолгу держа его во рту, чтобы почувствовать все нюансы аромата.

Продвигаться вперед нам по-прежнему трудно, потому что лед далеко не однородный, на нем много участков снежной каши, слякоти, торосов. Однако меня это не смущает. Как раз наоборот. Когда игра на музыкальном инструменте доставляет радость, да еще и имеется хороший инструмент, какое же это счастье — наброситься на трудный отрывок произведения! И какая же это скука — довольствоваться самой заурядной партитурой!

Мой инструмент — это сани, а струны на нем — мои собаки. С их помощью я пишу партитуру, музыка которой, звуча в моих ушах, восхваляет эту страну, которая нравится мне все больше и больше, — Монголию!

Кстати, я сегодня уже пообещал ей кое-что: я пообещал, что вернусь сюда следующей осенью, чтобы увидеть, на что она становится похожа, когда золото осин отражается в прозрачных водах. С несколькими товарищами, двумя лодками и удочкой, чтобы ловить рыбу на обед, я спущусь по одной из этих рек.

А пока что эти реки, пленники красивого ледяного панциря, по которому я еду, дарят мне полный комплект самых красивых зимних украшений: роскошные рассветы, еще более роскошные закаты и такие прекрасные дни, что хочется, чтобы они длились вечно. В подобные моменты я начинаю сомневаться в том, что мне когда-либо удастся передать на словах то наслаждение, которое я испытываю, когда мчусь на собачьей упряжке по живописной местности. Не хватает ни слов, ни, несомненно, таланта для того, чтобы описать ощущения, которые наполняют меня и приводят в трепет, достигая своего апогея. Это — идеал, который является еще более приятным потому, что ему предшествовал долгий период трудностей и неприятностей.

Долины, по которым я еду, представляют собой настоящий эдемский сад, который еще не испорчен руками человека и в котором возникает удивительное ощущение, что в этом мире, кроме меня, никаких других людей нет. Единственные звуки, которые доносятся до меня, — это звуки дыхания собак и еле слышный скрип полозьев саней. Иногда к ним добавляется пение глухаря или же очаровательное журчание воды, текущей подо льдом. Единственные движения — это те, которые совершают мои ездовые собаки и дикие животные, которых мы замечаем. Единственные следы — это следы, оставляемые моей упряжкой и санями, иногда смешивающиеся со следами волков, лосей и рысей…

На заре человечества мир, наверное, был таким, каким я его вижу в подобные дни. В какое фатальное путешествие отправилось оно в своем развитии, отказавшись от этой великолепной простоты? В такие удивительные моменты жизни я, находясь далеко от всего и от всех, кажусь себе похожим на старого мудреца, которого уже никто не слушает и который, сидя в глубине своей пещеры, рассуждает сам с собой об окружающем мире. В отчаянной гонке, которую представляет собой наша сегодняшняя жизнь и добровольными участниками которой мы являемся, есть что-то ужасное. И в нее постепенно вовлекается весь мир. Участники этой гонки словно едут на огромном грузовике, у которого неожиданно отказали тормоза, и он на большой скорости мчится по крутому склону горы вниз. Вопрос даже не в том, рухнет этот грузовик в пропасть или нет, а в том, когда это произойдет. А ведь мы с вами тоже сидим в этом грузовике…

Продвигаться вперед по-прежнему трудно, да и управлять санями тоже. Труднее всего преодолевать зоны, в которых поверх льда выступают камни, ветки или ледяные глыбы. Такие неровности очень опасны. Если волею случая после поворота сани заносит в сторону и они, двигаясь на большой скорости, сталкиваются с таким препятствием, это неизбежно приводит к моему падению на твердый, как бетон, лед. Снежного покрова, пусть даже и очень тонкого, вполне хватило бы, чтобы смягчить падение, но лед голый. Эта река замерзла слишком поздно, уже после снегопадов в самом начале зимы. К счастью, толстая подкладка моей одежды немного смягчает падения, а иначе при некоторых из них мне бы не поздоровилось. Я отделался несколькими гематомами, которые образуют, в частности на плечах, большие голубые ореолы.

На этом голубоватом зеркале собаки бегут рысью, однако сразу же переходят на галоп, как только мы находим заснеженные участки. Они встречаются там, где ветер намел немного снега, или же в спокойных зонах, в которых река покрылась льдом еще до снегопадов. К счастью, долина расширяется по мере того, как мы спускаемся вниз по реке, а потому и спокойных зон, и заснеженных участков становится больше. Мы движемся все быстрее и быстрее. За два дня нам удается ликвидировать отставание, накопившееся в горах. Настроение у меня — лучше некуда, тем более что с каждым километром и с каждым днем я приближаюсь к сыну. Мы с ним встретимся менее чем через три недели… Я знаю, что он, когда ложится спать, кладет рядом с собой оснащение, которое предоставили ему мои друзья из торговой фирмы «Вьё Кампёр». Он уже готов отправиться в дальний путь и с большим трудом сдерживает нетерпение. Его авиабилет лежит на видном месте на прикроватном столике, а в школе его глаза чаще всего обращены не в учебник грамматики, а на карту мира, на которой он высматривает голубой полумесяц озера Байкал, возле которого он вскоре со всеми нами встретится…

В Батусумбуре — маленькой деревне, где проживают скотоводы и по центральной улице которой ходят коровы и прочие домашние животные, — я устраиваю для собак привал, и они в полной мере этим пользуются. Улегшись на залитом солнцем склоне холма на толстом слое сена, они с удовольствием зевают и потягиваются, когда я массирую их и смазываю им лапы. Некоторые коровы — те, что посмелее, — подходят к моим собакам и пытаются утащить из-под них сено, не стесняясь бесцеремонно сгонять их с места и при необходимости пуская в ход острые рога. Вооружившись палкой, я отгоняю коров, бросаю в них камни, кричу, но это не очень-то помогает: как только я отворачиваюсь, они подходят снова, и некоторые из моих собак уже остались без подстилки. Я замечаю, что к числу таких бедняг относятся Камик, Казан, Юник и Кали, тогда как Дарк, Вольф, Квест и все остальные сумели героически отстоять свое сено. Узнав о таком бесчинстве норовистых коров, жители деревни, являющиеся их владельцами, уводят их далеко в сторону, чтобы они не мешали моим собакам отдыхать. Один из жителей даже приносит большую охапку сена, которую охотно меняет на право сфотографироваться на фоне моих собак — а точнее, стоя среди них. После этого фотографирования я оказываюсь в его доме и мне дают рюмку водки. Этого парня зовут Сергей, он скотовод и лесоруб, однако мало что рассказывает об этих своих занятиях и предпочитает поговорить о своей страсти — охоте. Он показывает мне фотографии убитых им оленей, кабанов, медведей и волков. Как объяснить ему, что я, вообще-то, предпочитаю видеть этих животных живыми и бегущими по снегу, а не лежащими, истекая кровью, у ног охотника? Я несколько раз пытаюсь сменить тему разговора, однако мы снова и снова возвращаемся к охоте. Потеряв терпение, я горячо благодарю Сергея за гостеприимство и отправляюсь спать.

На рассвете следующего дня, после отдыха в течение более тридцати пяти часов, мои собаки уже горят желанием снова тронуться в путь. Температура в тридцать градусов ниже нуля является идеальной, а неизменно ясное небо предвещает прекрасный погожий день. Как выяснили еще раньше Пьер и Арно, добраться до реки Чулуутын-Гол можно по лесной дороге длиной около восьмидесяти километров. Ален и Фабьен разыскали эту дорогу еще позавчера и в данный момент уже едут на мотосанях по реке Чулуутын-Гол, прокладывая для нас тропу в покрывающем ее снеге. Эти два первопроходца пребывают в прекрасном настроении. Я позвонил им вчера вечером по спутниковому телефону, и Ален сообщил радостные новости относительно условий моего дальнейшего движения вперед: лед на реке прочный и покрыт идеальным для нас слоем снега, толщина которого варьируется от десяти до двадцати сантиметров. А вот Фабьен, наоборот, меня предостерег:

— Будь осторожен на лесной дороге. Там есть два опасных спуска — очень скользких и довольно крутых.

— На каком расстоянии от деревни?

— Один на двадцать втором километре, другой на сорок первом. Там также много участков, на которых образовался толстый слой льда. Дело в том, что возле этой дороги кое-где из-под земли бьют ключи, их вода замерзла, и зачастую этот лед покрывает дорогу по всей ее ширине. Лед этот идет под большим наклоном, и встречаются провалы…

— Весело!

— Да уж. Так что будь осторожен!

«Будь осторожен…» Легко сказать. Когда собаки оказываются на опасном участке, они имеют склонность скорее ускорять бег, чем его замедлять, поскольку стремятся как можно быстрее преодолеть возникшие трудности и связанный с ними стресс. Единственная уловка, которую в данном случае можно применить, состоит в том, чтобы отсоединить хвостовые постромки. Это позволит более эффективно использовать тормоз, поскольку у собак будет уже меньше мощи, которую они могут ему противопоставить. Но даже если они будут соединены с потягом лишь через ошейник, не следует надеяться на то, что они откажутся от стремления бежать быстрее! Несмотря на то что ошейник при чрезмерной прыти может сдавливать им шею почти до удушья, некоторые собаки — например, такие неудержимые тягачи, как Дарк, Хэппи и Юник, — предпочитают скорее умереть, чем не тянуть сани изо всех сил! В случае крайней необходимости приходится даже полностью отсоединять собак от потяга и, следовательно, от саней. Именно так я преодолевал в Сибири некоторые умопомрачительные участки Саянских гор: я скатывался вниз по спуску на санях сам по себе, причем сани иногда переворачивались, я падал с них, сани переезжали через меня… Но только такой ценой мне удавалось добраться целым и невредимым до конца спуска.

День начинается плохо. Чтобы добраться до вышеупомянутой дороги из того места, в котором я нахожусь, необходимо пересечь деревню по ее главной улице. Кроме того, что мне придется при этом славировать между коровами, нас поджидает еще одна опасность, которую я замечаю слишком поздно и над которой в другой ситуации можно было бы посмеяться, — коровий навоз… Замерзнув и став твердыми как камни, коровьи лепешки представляют собой препятствия, которые нужно объезжать. Чтобы ехать прямо, мне нужно использовать тормоз, стальные кончики которого, слегка впиваясь в слой обледенелого снега, позволяют если не тормозить, то, по крайней мере, немного контролировать траекторию движения. В таком случае сани не будут «болтаться» влево-вправо, как судно в бурном море, а станут двигаться по прямой линии позади бегущих собак. Моя главная забота будет тогда заключаться в том, чтобы сопротивляться такому вот «родео» и, стоя на полозьях, пытаться удерживать равновесие после каждого прыжка и приземления на «трамплинах», образованных замерзшими коровьими лепешками. Тем не менее я не могу рисковать сломать тормоз, а это вполне может случиться, если он упрется в одну из этих лепешек, которые такие же твердые, как бетон. Кроме того, как можно при скорости более тридцати километров в час выдержать удар верхней частью таза о рулевую дугу саней? Я не уверен, что кости у меня достаточно прочные для того, чтобы вынести столь сильный удар. А еще в результате такого столкновения я наверняка вылечу вперед из саней, поэтому даже не осмеливаюсь представить себе состояние, в котором меня подберут после «полета» длиной около десяти-пятнадцати метров над землей и последующего бешеного скольжения по ледяной дорожке!

Итак, что же делать? Спрыгнуть с саней на этой скорости и попытаться более-менее удачно приземлиться? Кто знает, чем закончится этот мой прыжок, если по краям дороги стоят невысокие бетонные столбы, к которым прикреплены деревянные телеграфные столбы? Как мне избежать столкновения с ними?

Все это я анализирую со скоростью молнии, пытаясь удерживаться — не без труда — на санях, совершающих безумные прыжки. Я амортизирую, как могу, часто повторяющиеся удары, каждый из которых едва не выбрасывает меня из саней. Помогите!

Не остается ничего другого, кроме как пытаться удерживать равновесие на санях, доставляющих мне сейчас столько мучений.

— Бюрка-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Потихо-о-о-о-о-о-о-оньку!

Чувствует ли она, насколько сильно я встревожен? Конечно. Но что она может сделать? Замедлит ли она скорость бега? Вряд ли. Во всяком случае, это незаметно. Я едва не падаю раз десять, но — каким-то чудом! — в самый последний момент умудряюсь восстановить равновесие. Я не знаю, сумею ли доехать целым и невредимым до конца этой улицы. Вероятность того, что я не упаду, — ничтожна.

В конце улицы — крутой поворот. Силы меня покидают, и я понимаю, что уж там-то я точно упаду. Собаки, которых я не могу больше удерживать, мчатся по всю прыть. Сани на повороте заносит, и я в течение доли секунды вижу две или три замерзшие коровьи лепешки, на которые сейчас натолкнутся полозья. А также вижу бетонный парапет маленького моста, перекинутого через ручей возле поворота.

Бум!

Удар получается сильным. В момент падения меня пронзает, как стрела, струя адреналина. Это русская рулетка. В результате того, что моя упряжка совершает поворот, меня выбрасывает из саней в сторону, я слегка задеваю бетонный парапет, и мой «полет» заканчивается тем, что я падаю на ровную землю, благополучно миновав замерзшие коровьи лепешки, о которые мог бы удариться очень больно. Я скольжу, слегка притормаживаемый тоненьким слоем снега, покрывающим обочину дороги, и наконец-таки останавливаюсь на льду замерзшего ручья. Я чувствую себя оглушенным. Моя голова обо что-то ударилась, но я не знаю, в какой именно момент. Я также не знаю, где сейчас нахожусь. Почему вокруг меня все стало каким-то белым? Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Белое — это снег, потому что сейчас зима и потому что я сейчас в Монголии…

— Мои собачки!

Я поднимаюсь на дорогу. Вся правая сторона туловища болит. Сани, перевернувшись, уперлись в валик снега, который тянется по краю дороги на выезде из деревни. Мало-помалу в моем сознании восстанавливаются события последних нескольких секунд.

— Мой Дарк! Мой Вольф… Мой Камик, мой Хэппи…

С ними все в порядке. Внимательно осмотрев собак, я сажусь рядом с ними на снег, чтобы окончательно прийти в себя. Мое сердце колотится так сильно, что едва не выскакивает из груди. И у меня все болит. Особенно голова. В моих ушах слышен свист. Я тяжело дышу, как будто только что бежал сломя голову.

«Черт побери, это закончится плохо…»

Мне повезло, мне очень повезло. Повезло еще раз. Кто, интересно, меня так опекает?